Новости Родителям Праздники Игротека Здоровье Библиотека Воспитание Развитие Форум
Популярные рубрики
Поиск
 

Саша Черный

Правдивая колбаса

Служил в учебной команде купеческий сын Петр Еремеев. Солдат ретивый,нечего сказать. Из роты откомандирован был, чтобы службу, как следует,произойти, к унтер-офицерскому званию подвинтиться.

Рядовой солдат, ни одной лычки-нашивки, однако амбиция у него своя: уродителя первая скобяная торговля в Болхове в гостиных рядах была. Самособой, лестно унтер-офицерскому званию галун заслужить, папаше портрет приписьме послать, - не портянкой, мол, утираемся, присягу сполняю на отличку,над серостью воспарил, взводной вакансии достиг. И по Болхову расплывется:ай да Петрушка, жихарь. Давно ли он на базаре собакам репей на хвостынасаживал, в рюхи без опояски играл, а теперь на-ко, какой шпингалет! А ужПрасковья Даниловна, любимый предмет, - отчим ее по кожевенной части вБолхове же орудовал, - розаном-мальвой расцветет. Вислозадым Петрушку всеребята на гулянках дразнили. Вот тебе и вислозадый: знак "за отличнуюстрельбу" выбил, а теперь и до галунов достигает. Воробей сидит на крыше,ан манит его и повыше.

Все бы ладно, да вишь ты... Ждучи лосины, поглотаешь осины. НевзлюбилЕремеева фельдфебель, хоть второй раз на свет родись. Сверхсрочный,образцового рижского батальона, язва, не приведи Бог. Из себя маленькийкобелек, жилистый, да вострый, на Светлый Христов Праздник и то вдоль коекгусиным шагом похаживает, кого бы за непорядок взгреть. Язык во щах ест, -порцию ему особую выделяли, - уж на что сладкая пища. Трескает, а сам из-заперегородки по всей казарме, как волк в капкане, так и зыркает. Однимсловом, ерыкала. К команде не снисходит. Во сне и то специальными словамиобкладывал, - знал себе цену. Только тогда зубки и скалил, когда на рысях кротному подбегал, папиросу ему серничком зажигал.

А тут, вишь, купеческий сын завелся. Ручки, гад, резедой-мылом мылит.Часы в три серебряные крышки с картинкой - мужик бабу моет, - уподпрапорщика таких не водилось. Загнешь ему слово, сам тянется, недрыгнет, а скрозь морду этакое ехидство пробивается: "лайся, шкура, краснаятебе цена до смертного часу четвертной билет в месяц, а я службу кончу,самого ротного на чай-сахар позову, - придет". С вольноопределяющимися заручку здоровкался, финиками их, хлюст, угощал. Неразменный рубль исолдатскую шинельку посеребрит. В полковой церкви всех толще свечу ставил,даром что рядовой.

Начал фельдфебель Еремеева жучить. То без отлучки, то дневальным не вочередь, то с полной выкладкой под ружье поставит, - стой на задворках упомойной ямы идолом-верблюдом, проходящим гусям на смех. Все закаблучья емуоттоптал. А потом и сверхуставное наказание придумал. Накрыл как-тоЕремеева, что он заместо портянок штатские носочки в воскресный деньнапялил, - вечером его лягушкой заставил прыгать. С прочими обломами,которые по строевой части отставали, в одну шеренгу, на корточках с бакаминад головой - от царского портрета до образа Николая Угодника... "Званиесолдата почетно", - кто ж по уставу не долбил, а тут накось: прыгай, задподобравши, будто жаба по кочкам. Кот, к примеру, и тот с одной амбициейпрыгать не стал. Да что поделаешь? Жалобу по команде подашь, тебя же потомфельдфебель в дверную щель зажмет, писку твоего родная мать не услышит...Не спит по ночам Еремеев, подушку грызет, - амбиция вещь такая: другой еенакалит, а она тебя наскрозь прожигает. Еловая шишка укусом не сладка.

* * *

Прослышал купеческий сын от соседской прачки, будто в слободе заучебной командой древний старичок проживает, по фамилии Хрущ, скорую помощьмногам оказывает: бесплодных купчих петушиной шпорой окуривал, - дажевдовам и то помогало, - от зубной скорби к пяткам пьявки под заговорставил. Знахарь не знахарь, а пронзительность в нем была такая: за верстуиндюка скрадут, а ему уж известно, в чьем животе белое мясо урчит.

Улучил время Еремеев, с воскресной гулянки свернул к старичку. Иточно, - откуль такой в слободу свалился: сидит килка на одной жилке, глазабуравчиками, голова огурцом, борода, будто мох конопатый... На стенезверобой пучками. По столу черный дрозд марширует, клювом в щели тюкает,тараканью казнь производит.

Воззрился Хрущ, слова ему солдат не успел сказать, бороду пожевал иявственно этак спрашивает:

- Заездил тебя рижский-то, образцовый? Крякнул Еремеев, языкомподавился.

А тот дальше:

- На море, на окияне сидит бес на диване, малых собак грызет, большимчесть отдает... Сел ты, друг, в ящик по самый хрящик. Ничего, вызволю. Какзвать-то?

- Петр Еремеев, первого взводу учебной команды, второй гильдии купцасын.

- Экий ты, братец, вякало... Гильдия твоя мне нужна, как игуменьешпоры. Встань! Чего на дрозда уставился? Он этого не любит. Пособи,Господи, Петру Еремееву, первого взводу учебной команды, а прочим, какзнаешь... Скорое средство тебе дать либо с расстановкой?

Встрепенулся солдат, вскинулся:

- Да уж нельзя ли как-нибудь залпом! За нами не пропадет... Пристал онко мне, как слепой к тесту. Почему, говорит, на казенную фуражку сатиновуюподкладку подшил? Я, - говорит, - тебя рассатиню. Вырвал подкладку, харкнулв нее да меня же по личности...

- Скрипишь ты, солдат, будто старую бабу за пуп тянут. Не елозь, дайкрючочек вынуть. Колбасу с водкой фельдфебель твой трескает?

- Так точно... Ах, ты ж Господи, как это вы в самую точку! Взводные свольноопределяющими им завсегда по праздникам в складчину бутылку сколбасой в шкапчик потаенно ставят. Будто сюрприз. Для укрощения звериногоестества, чтобы они по воскресным дням меньше рычали-с.

- Вот и расчудесно. Дам я тебе, друг, своей колбаски. Особливой.Только ты ее в праздник ему не подсовывай, - действует она на короткийсрок, пока она в человеке ворочается. А чуть выйдет наружу - шабаш. Подсуньее в будни, когда у вас занятия происходят. Понял?

Переступил Еремеев подковками, дрогнул.

- А они, то есть фельдфебель, от вашей колбасы, извините, не подохнут?Присягу я принимал, и вообще неудобно.

Хрущ глаза поднял, нацелился в купеческого второй гильдии сына,неловко тому стало. И дрозд тоже тараканов своих бросил, смотрит насолдата: каждый, мол, день чистые гости ходят, а такого абалдуя еще небывало. Пососал скоропомощный старичок язык, сплюнул.

- В унтер-офицеры метишь, а сам дурак. В чужой пазухе блох ищешь. Я,сынок, не убивец и тебе не советую. Потому за самую паршивую душу ответдержать придется. Ступай к свиньям собачьим, ничего тебе, халява, не будет.

Взмолился Еремеев, еле упросил, колбаску за рукав шинельный сунул,будто пакет казенный. Поднес знахарю трешницу, а тот рукой в ящик смахнул,даже и не удивился. Старичок был не интересующийся.

- Чего ж с этой колбасой ожидать-то?

Хрущ в оконце уставился, будто сам с собой разговор ведет:

- На море, на окияне сидит баран на аркане, никто его не отвяжет, покадело себя не окажет... Ветер-ветерок, тонкий голосок. Подуй на хату, выдуйсолдата, - баба у меня там секретная еще в анбарчике дожидается.

Повернулся Еремеев на носках, подошвой хлопнул и через выгон -направление на дом с красной крышей, - замаршировал в свою учебную команду.

Подивился фельдфебель. В будний день колбаса в шкапчике оказалась.Должно, вольноопределяющий Лихачев посылку домашнюю не в очередь получил, сначальником поделился.

Сгрыз он ее дочиста, до веревочки, скус, как скус, чуть-чуть мышинымпометом припахивает. Да ведь даровая, не соловьиным же пахнуть. Вытер усы,в струнку их выправил, выходит, стало быть, на занятия. Рыгнул, какполагается. То да се, - "подымание на носки и плавное приседание". Не успелон руки на бедрах проверить, Еремеева за пояс потрясти, ан тут дневальныйдверь настежь, кирпич на веревке кверху птичкой: начальник командыпожаловал. Дежурный рапортует, дневальный около шинели, как моль, вьется.Поздоровкался ротный, гаркнули солдаты, аж кот с окна слетел.

Стоит рота, не шелохнется, а штабс-капитан Бородулин плечики поднял,сапожки в позицию поставил, глянул вбок на фельдфебеля и спрашивает:

- Ты чего ж, это, Игнатьич, ухмыляешься. Попову кобылу во сне доил,что ли?

Пошутил, значит.

Фельдфебель ладонь ребром к козырьку, грудь корытом, воздуху забрал дакак резанет:

- Смешно уж больно, ваше высокоблагородие. В команде вы, можносказать, Суворов, чисто лев персидский. А с бабой совладать не можете. Рожау вашего высокоблагородия поперек щеки вся поцарапана. Денщик сказывал,будто за картежную недоимку супруга вам вчерась здорово поднесла...

Отчетисто этак выговорил, будто его черт за язык дернул, а сам сперепугу телескопы выпучил, тянется, - вот-вот пояс на брюхе лопнет.

До того опешил ротный, что и перебить не успел. Да как вскинется:

- Ты, что ж, еж тебе в глотку, очумел? Каблуки вместе! Ты что этотакое сказал?! Га!

Рота не дышит, прямо в пол взросла. Фельдфебель еще пуще тянется,дисциплина из него так и прет, а язык свое:

- Да, почитай, всему городу, ваше высокоблагородие, известно, чтосупруга вашего высокоблагородия на вашем высокоблагородии верхом ездит.

Мать честная! Ну тут пошло, действительно...

- С кем разговариваешь?! Перед кем стоишь?! Да ты, пуп моржовый, умарешился? Под суд хочешь? С утра нализался?..

- Никак нет. Сроду пьян не был. С утра к мамзели вашеговысокоблагородия, что за баней живет, сходил. Гитарку у них починял, длясвоего же начальника старался... Занапрасно обижать изволите...

А сам все тянется, аж посинел весь... Хочь язык вырви. Стоиткупеческий сын Еремеев на правом фланге, зубами со страху лязгает, - ишьчего колбаса-то делает...

Ну тут у ротного и слов не стало, - случай уж больно непредвиденный.Потряс фельдфебеля за грудки, перчатку собачьей кожи в шматки порвал.Полуротный, само собой, подскочил, на голову показывает: спятил, мол,фельдфебель, в мозги вода попала. Как прикажете?

Нечего сказать, - крутая каша, хочь топором руби. Махнул ротный рукой:"убрать его, лахудру, пока что", - и сам за ворота. Вся рота слыхала, непотушить, надо дело по всей форме разворачивать.

А фельдфебель стоит осовевши, усы обвисли, пот по скуле змейкой. Взялиего взводные под вялые локти, поперли в канцелярию, посадили на койку.Сопит он, бормочет: "Морду-то хочь поперек рта башлыком мне обвяжите, а тои не то еще наговорю..." Обвязали, - уж в такой крайности пущай носомдышит. Заступил на его место временно первого взвода старший унтер-офицер.Известно: коня куют, жаба лапы подставляет. Кое-как занятия до обедадотянули.

* * *

Не успели солдаты кашу доскрести, стучит-гремит полковая двуколка.Фершал фельдфебеля легкой рукой обнял, повез в госпиталь на испытание, -достались Терешке черствые лепешки.

Доктор ему чичас трубку в сосок. - Дыши, - говорит, - регулярно.Правый глаз закрой, посвисти ухом... Какой у нас теперича месяц-число?

- Месяц, - отвечает фельдфебель, а сам трясется, - апрель, числотретье. Да вы б и сами, вышескородие, должны знать, потому у вас завсегда вапреле весенний запой начинается.

Затопотал доктор ногами, плюнул, дальше и спрашивать не стал. Что сполуумного возьмешь?

Дежурный офицер из каморки вышел, - поинтересовался.

- А, Игнатыч? Что это, братец, с тобой?.. Меня знаешь?

- Так точно. Подпоручик Рундуков, шестой роты. Вас, ваше благородие,по всей окрестности знают: квартирной хозяйке крестиками капот вышивали,все стряпухи смеются... Вам бы, ваше благородие, в кокошнике мамкиномходить, не то что с шашкой...

Обжегся подпоручик, крякнул, с тем и отъехал.

На другой день штабс-капитан Бородулин заявился в госпиталь, сел накойку к фельдфебелю, а у того уже колбасная начинка наскрозь прошла, -лежит, мух на потолке мысленно в две шеренги строит, ничего понять неможет. Привскочил было с койки, ан ротный его придержал:

- Лежи, лежи, Игнатыч. Что ж мне с тобой, друг сердечный, делать?Служил, служил, в жилку тянулся, и вдруг этакая осечка... Под суд тебяотдавать жалко. Да по всему видать, накатило это на тебя с чего-то.

- Так точно, ваше высокоблагородие! Под усиленный арест посадите, либоморду набейте, только чести не лишайте, дозвольте в команду вернуться.

- Не могу, друг. Послезавтра комиссия, а там, что Бог даст.

Привстал было штабс-капитан, а фельдфебель его по госпитальнойвольности за кителек с почтением придержал, докладывает:

- Дозвольте, ваше высокоблагородие, доложить, запамятовал. РядовойЕремеев первого взвода, как в город последний раз отлучался, неформенный,лакированный пояс надел, - не успел я его наказать. Уж вы его своей властьювзгрейте, покорнейше прошу. Нечего ему, хахалю, с писарей пример брать...

Усмехнулся начальник команды, до чего, мол, фельдфебель старательный,- в мозгах вода, а службы не забывает.

Доктор тут подкатился. "Ничего, - говорит, - он сегодня вроде человекастал. По всей форме отвечает, как следовает. Спал, должно быть, приоткрытом окне, лунный удар его хватил, что ли. В комиссии разберем"...

Лежит фельдфебель на койке, халат верблюжий посасывает. Супчикупоглотал. Будто кобылу - овсянкой, черти, кормят. Фершал, пес, совсем вродепсаломщика, - доктор обход производит, а тот за ним не в ногу идет, елепятки отдирает... Дали бы его Игнатычу в команду, сразу бы обе ножкиподнял. Что-то там без него делается? Небось, рады мыши, - кота погребают.Ладно, - думает. - По картинке-то праздник мышам боком вышел... СоснулИгнатыч с горя и во сне Петра Еремеева за ржавчину на винтовке заставилружейную смазку есть.

Тем часом, милые вы мои, купеческий сын, который этот кулеш заварил,сбегал к скоропомощному старичку в слободу. Как дальше-то быть? Ифельдфебеля жалко, а себя еще пуще. А вдруг тот, в казарму вернувшись, засвой срам всю команду без господ офицеров на вечерних занятиях источит.

Поймал старичок таракана, лапки оборвал, отпустил, - жалостливый был,гадюка.

- Забота не твоя. Пошли ему перед самой комиссией утречком вторуюпорцию, а там все, как на салазках, покатится.

И колбаску ему сует дополнительную.

Поскреб Еремеев в затылке, - один глаз злой, другой - добрый.

- А может, не давать? Вишь, его как с нее разворачивает...

- Эх ты, вякало! На море, на окияне стоит дурак на кургане, - стоит нестоится, а сойти боится... Передумкой сделанного не воротишь. Письмо-то тыот папаши вчера получил? Ты колбасу письмом и осади. Ах, да ох - на томречки не переехать. На половине, брат, одни старые бабы дело застопоривают.

Подивился Еремеев: откуда он, змей, про письмо дознался. Вздохнул,колбаску за обшлаг - и на улицу.

А перед самой комиссией принес фершал фельдфебелю пакетец, - изучебной команды гостинец, мол, прислан. Схряпал Игнатыч колбасу мало что нес кожей, госпитальное довольствие известно какое. За столом старший докторсидит, да лекарь помоложе, да адъютант батальонный, да штабс-капитанБородулин.

Поиграл доктор перстами, глянул в окно.

- А ну-кась, Игнатыч. Человек ты трезвый, вумственный. Погляди-ка впалисадник. Какой это куст перед окном растет?

- Черная сморода, вашескородие. Вишь, на ней, почитай, все почкиощипаны, как не узнать. Вы ж завсегда по весне черносмородинную водкучетвертями настаиваете.

Позеленел старший доктор. Комиссия ухмыляется, а батальонный адъютантсвой вопрос задает:

- Два да пять сколько, к примеру, будет? Вопрос, можно сказать, самыйбезопасный.

- Ничего не будет, ваше благородие.

- Как так, ничего?..

- А очень просто. Потому как вы в приданое две брички да пять конейполучили, - ничего у вашего благородия и не осталось. Все промеж пальцевспустили.

Нахмурился адъютант.

- Ну и стерва ты, Игнатыч, даром что больной! Тут, само собой, младшийлекарь вступился:

- Испытуемых ругать по закону не дозволяется. Скажите, фельдфебель,сколько у меня на ногах пальцев?

- У настоящих господ десять, а у вашего благородия одиннадцать. Черезбанщиков всем известно, - правая-то нога у вас шестипалая. Потому-то вамдочка протопоповская тыкву и поднесла, даром что рябая...

Сгорел прямо лекарь: правда глаза колет.

А уж штабс-капитан и вопросов никаких не задает; видит - опять лунныйудар в фельдфебеле разыгрался, лучше уж его и не трогать.

То да се, порешили коротко. Наказанию не подвергать, потому человек нев себе, по нечетным дням будто белены объевшись. К военной службе не годен,- сапоги под мышку, маршируй хоть до Питера.

Вертается на короткий час фельдфебель в учебную команду сундучок свойсложить-собрать. Солдаты по углам хоронятся, бубнят. Неловко и им: былначальник, кот и тот от него под койку удирал, а теперь вроде заштатнойкрысы, которой на голову керосином капнули.

Прибирает Игнатыч за перегородкой свое приданое, пинжачок вольный вгостиных рядах купил, глаза б не глядели, - а тут купеческий сын Еремееввкатывается.

По-старому каблучки вместе:

- Здравия желаю, господин фельдфебель!

- Тебя-то, помадная банка на цыпочках, за коим хреном сюда принесло. Ничего, проглотил Еремеев, не подавился. Перешел на другую линию,повольнее:

- Да вы, Порфирий Игнатыч, занапрасно серчаете. Оченно об вассожалеем, такого начальника, можно сказать, и днем в погребе не найдешь...В гвардию б вас, и то б не осрамили...

- Лиси, лиса! Мало я тебя еще причесывал.

- Действительно, маловато-с. Родную мамашу заменяли. Должен я,следовательно, и вас обдумать. Папаша вот письмо прислал. Старший нашприказчик помер, угрызение грыжи с им приключилось, царство небесное.Человек был еж, младшим холуям не потакал, первая рука после родителя.Беспокоится папаша, кем бы заменить. Мово совету спрашивает. Человек вы ещежилистый, с перцем. Куда пойдете? На гарнизонное кладбище бурьян на могилахполоть... Не желаете ли в Болхов на вакансию заступить старшим? Жалованьеправильное, харч с наваром, власть во какая... Не то что лягушкой,кузнечиком прыгать заставите - не откажутся... Папаша одряхлел, послеслужбы я все дело в свои руки принимаю. Как вы об этом полагаете?

Скочил фельдфебель на резвые ноги, сообразил. А купеческий сын сел, -аж сундучок под им хрястнул... Солнце заходит, месяц всходит.

- Покорнейше благодарим, господин Еремеев. Я что ж, я послужу... Ужбудете благонадежны-с. На правом плечике мундирчику вас замарамши,дозвольте почистить...

Еремеев, само собой, дозволяет.

- Почисть, почисть. Ты, Игнатыч, смотри дома про меня не ври. Насчетнаказаньев, как ты меня под ружье к помойной яме ставил, и прочее такое...Невеста там у меня, неудобно.

Фельдфебель аж ногами застучал:

- Да помилуйте, Петр Данилыч, - отечество даже, хлюст, вспомнил. - Дачто вы-с! Вы ж в команде первейший солдат были, как такого можнонаказывать. Да вам бы, ежели на офицерскую линию выйти, и цены б не было.Только что ж вам при капитале за такими пустяками гоняться...

- То-то.

Встал это Еремеев, полтора пальца фельдфебелю сунул и пошел к своейкойке переобуваться: взамен портянок носки напяливать. Хочь и не видно, авсе же деликатность и внутри оказывает...

Кряхтит, ногу, как клешню, выше головы задрал, сам про свое думает, -правильно это волшебный старичок насчет письма присоветывал. Ежели этихподчиненных, чертей-сволочей, на короткой цепочке не держать, голову онитебе отгрызут с косточкой... Доволен папаша будет: во всем Болхове такогогромобоя, как Игнатыч, не сыскать. Подопрет, - не свалишься.