Новости Родителям Праздники Игротека Здоровье Библиотека Воспитание Развитие Форум
Популярные рубрики
Поиск
 

Саша Черный

Кавказский черт

Читал у нас, земляки, на маневрах вольноопределяющий сказку прокавказского черта, поручика одного, Тенгинского полка, сочинение. Оченно всемпондравилась. Фельдфебель Иван Лукич даже задумались. Круглым стишком вся какесть составлена, будто былина; однако ж сужет более вольный. Садись, братцы,на сундучки, к окну поближе, а то Федор Калашников больно храпит, рассказыватьневозможно...

* * *

Пирует грузинский князь Удал, - на триста персон столы понаставлены, быкжареный на медном блюде лежит, в быке - жареные утки, в утках - жареныецыплята. С амбицией князь был!.. Вином хочь залейся, по всем углам кахетинскоев бочках скворчит, обручи еле сдерживают. Кто мимо ни идет, вали к князю, пей,ешь, хочь облопайся. Потому Удал единственную дочку просватал, к вечеру милогожениха ждут, а пока что, не зря ж сидеть, - песни, пляс, пирование. Подпростыми гостями туркестанские ковры постланы, под княжеской родней -дагестанские.

Дочка Тамара меж подруг на собольем одеяльце сидит, ножки княжеские подсебя поджавши, черные брови, как орлиные крылья, в разлет легли, белое личикобудто фарфоровое пасхальное яичко, скромные ручки на коленках держит, -девушка высокого роста, известно, стесняется.

Подходит к ней старший гость, дядя ейный по матери князь Чагадаев, сивыйус за ухо закинул, чеканным кавказского серебра поясом поигрывает.

- Что ж, Тамара... Другие-прочие пляшут, а ты будто жар-птицапривинченная. Уважь дядю, пройдись, что ли, рыбкой!..

Защелкал он мерно в ладони, словно деревянными ложками брякнул. Мужчины,стало быть, подхватили: раз-раз!.. Музыканты брызнули. Взмыла Тамара, Господи,Твоя воля!

Летает это она пушинкой, шароварки легкими пузырями вздуло, косыполтинниками звякают, ножка ножке поклон отдает, ручка об ручку лебедемзавивается. Слуги, которые гостей обносили, с подносами к земле приросли, агости осатанели, суставами шевелят, каблуками землю роют... Сплясал быкоторый, да вино ножки спеленало.

Не выдержал тут дядя ейный, князь Чагадаев, даром что сивый; затянул пояспотуже, башлык за плечо, - бабку твою на шашлык! - пошел кренделять...Занозисто, братцы, разделывал, до того плавно, что хочь самовар горячий ему напапаху поставь - нипочем не сронит...

Разожгло тут и Тамару. Стеснения своего окончательно лишилась, потомулезгинка танец такой - кровь от его в голову полыхает... По кругу плывет,глазами всех так без разбору и режет: старый ли, молодой, ей наплевать.

Щечки факелом, грудь облаком, носком вострым под себя подгребает, однимглазом приманивает, другим холодит, поясница пополам, косы ковер метут...То-исть, бубен ей в душу, пронзительно девушка плясала!.. В остатний разсвободу свою вихрем заметала.

* * *

В тую пору одинокий кавказский черт по-за тучею пролетал, по сторонампоглядывал. Скука его взяла, прямо к сердцу так и подкатывается. Экая, думает,ведьме под хвост, жисть! Грешников энтих, как собак нерезаных, никтосопротивления не оказывает, хоть на проволоку их сотнями нижи. Опять же кругомникакого удовольствия:

Терек ревет, будто верблюд голодный, гор наворочено до самого неба, азачем неизвестно... Облака в рот лезут, сырость да серость, - из одноговылетишь, ныряй в другое...

Сплюнул он с досады, ан тут в синюю дыру вниз глянул, на край тучиоблокотился, туча его к самому княжескому замку подвезла. Покрутил чертголовою: "Эх, благодать!"

Пир у князя Удала только в полпирование вошел, музыка гремит, факелыблещут, гости с ковшами на карачках по всему двору разбрелись... А на крышекняжеская дочка Тамара, красота несказанная, лезгинку чешет, месяц любуется,звезды над тополями вниз подмигивают, ветер не шелохнет.

Обидно черту стало, хочь плачь! - Да у чертей слез-то нету... На-ко-сь,поди у людей веселье, смех, душа к душе льнет. Под ручку, дьяволы, пьяныеходят, а он, как шакал ночной, один на один по-над горами рыскать должен.

А как Тамару, пониже спустившись, со второго яруса поближе разглядел, такдаже сомлел весь: отродясь таких миловидных не видывал, даром, что весь Кавказс Турцией-Персией наскрозь облетел. В сердце ему вступило, будто углей горячихгорсть глотнул, чуть кубарем сверху на княжеский двор не свалился. Сроду его кбабам не тянуло, - ан тут и заело!..

Так вот, стало быть, к кому за Арагвой молодой Синодальный князь скачет,карабахского коня нагайкой ярит!..

Ладно, думает: "Ты, брат, скорый, да и я не ползучий..." Не тот, мол,курку ест, кто к столу спешит, а тот, кто ее за крылышко держит.

* * *

Летит Синодальный князь, к луке пригнувшись, на брачный пир поспешает.Алый башлык за спиной ласточкой вьется, борзый конь хвостом верстыотсчитывает... За князем верблюды свадебными подарками бренчат, свита конейнахлестывает... Ан, князя Удала замка все не видать, - давно бы, кажись, емувремя за Арагвой светлыми окнами, брачными факелами блеснуть. Стало быть, чертчерез своих подручных все повороты спутал, тропинки вбок отвел, карабахскомуконю в морду из-за тучи дует, направление сбивает. Чистая беда!

Да еще часовенка древняя в ущелье стояла, - отшельник ее один встародавние времена склал, сам по обещанию камни на спине таскал. Которыепутешествующие беспременно перед ней шаг замедляли, шапки сымали, молитвучитали - против ночного набега, против внезапной пули, против чеченцагололобого. Черт и тут постарался: скрыл часовню туманом, будто чадройпокрыл... Князь без внимания мимо и проехал...

Едут да едут. Стал молодой князь сумлеваться. Попридержал коня, пену счеркески белой перчаткой смахнул, золотые часы вынул, - время позднее.

Дал приказ:

- Стой! Оправься, слуги мои верные!

Ночь пала, месяц за горы сгинул, карабахский конь задыхается. Не иначе какнам на бивак до рассвета располагаться придется. Скидывай тюки, закусим помалости, утро вечера мудренее... Ночь холодная, жертвую по чарке на каждого, -более не могу, потому вокруг небезопасно.

Верблюды посапывают. Всхрапнули и дозорные, против дьявола никакой караулне устоит. А тут, братцы мои, с обоих флангов не то Чечня, не то осетины, - вотьме и пес не разберет, - пластунами подобрались, кинжалы в зубах, да какахнут! "Халды-балды!.." Черт им тут на самую малость месяц приоткрыл, чтобспособнее было жениха-князя найти!.. Лязг, свист, - где тыл, где фронт, гдесвои, где чужие - ничего неизвестно, потому сражение кавказское, никакогоплана, одна резня.

Проснулся князь, на коня неоседланного пал, звизганул шашкой - хрясь,брясь! - улочку себе скрозь неприятеля прорубил...

- За мной, - кричит, - ребята! Мы им хвост загнем...

А какие там ребята, - почитай, вся свита без голов лежит, руки-ноги поутесам разбросаны. Так во сне в полном вооружении ни за понюшку и пропали.Который и жив, тому за кустом руки вяжут, к седлу приторачивают...

- Эк, Калашников-то расхрапелся! Закрой его, Бондаренко, шинелью, а тособьюсь к чертям. Самое главное сичас начинается.

Вынесся князь из сечи, борзый конь к князю Удалу направление взял, ан ичерт не дурак. В ночной мгле перехватил у чеченца с правого фланга винтовку,да князю в затылок, с колена не целясь, с дистанции шагов, братцы, на триста.Как в галку! Ахнул Синодальный князь, к гриве припал, - вот тебе, можносказать, и женился. Ночь просватала, пуля венчала, частые звезды венецдержали...

* * *

Влетает, стало быть, карабахский конь, верный товарищ, к Князю Удалу наширокий двор, заливисто ржет, серебряной подковой о кремень чешет: привездорогого гостя, принимайте! А пир, хоть и час поздний, в полном разгаре.Бросились гости навстречу, князь Удал с крыльца поспешает, широкие рукавазакинул... Тамара на крыше белую ручку к вороту прижала, - не след княжескойневесте к жениху первой бежать. Не такого она воспитания.

Что ж молодой жених с коня не сходит? Тестю поклона не отдает? Невесту необнимет? Или порядков не знает?..

Соскользнул он на мощеные плиты, кровь из-за бешмета черной рекой бежит,глаза, как у мертвого орла, темная мгла завела... Зашатался князь Удал, гостейсловно ночной ветер закружил... Спешит с кровли Тамара, а белая ручка всекрепче к вороту прижимается. Не успел дядя ейный, князь Чагадаев, на руку ееделикатно принять, - пала, как свеча, к жениховым ногам.

Повел дядя бровями, подняли ее служанки, понесли в прохладный покой, а усамих слезы так бисером по галунам-лентам бегут... Поди кажному жалко наэтакое смертоубийство смотреть-то.

А черт рад, конечно: в самую мишень попал! Из-за туч, гад, снизился, попустому двору ходит, лапы потирает. Собака на цепу надрывается, а ему хоть бычто. Подкрался к угловой башне, мурло свое к стеклам прижал, - интересуется...Оттедова, изнутри-то, его не видать, конечно.

Лампочка на подоконнике горит, Тамара на тахте пластом лежит, полотенце суксусом на лбу белеет, а сама с лица полотенца белей. Омморок ее зашиб,значит.

Делать нечего, стала она кое-как в себя приходить. Руки заломила, рыдает втри ручья, - вещь не сладкая, братцы, жениха потерять, - всей жизнирасстройство.

А тут в фортку черт голос подает, умильными словами поет-уговаривает:

- Ты, - говорит, - девушка, не плачь напрасно. Помер твой князь, в райпопал, там ему полный спокой, об тебе и не вспомнит... Женихов в Грузии необерешься, а ты по здешней стороне первая красавица, да еще с во-какимприданым, - есть об чем тужить!.. Все помрем, а пока что жить надоть. В небезвезды ходят, хороводы водят, ни скуки, ни досады не знают, ты бы с них,девушка, пример брала. А я тебя, между прочим, каждую ночь до первых петуховутешать буду, пока утренняя пташка не стрепенется, - потому днем мненесподручно...

Вскочила княжна на резвые ноги, туда-сюда глянула. Кот под лавкой урчит -ходит-ходит, о подол трется, над головой князь Удал в расстройстве чувствшагает, а боле никого и не слыхать. Выскочила она на крыльцо. Терек под горойпоигрывает, собачка на цепу хвостом машет, княжне голос подает: "Не сплю, мол,не тревожься!" Кто ж в фортку, однако, пел?

Караульный тут, который в доску для безопасности бил, подходит. Княжна кнему: "Не проходил ли кто незнакомый через двор. По какому случаю в позднийчас пение?"

- Никак нет, - отвечает караульный, - седьмой раз дом обхожу. В доме такоенесчастье, как можно... Уж я б его, певца, чичас князю Удалу представил, он быему прописал!

С тем и ушла. Головку к шелковой думке приклонила, - к подушечкемахонькой, - вздохнула, об судьбе своей горькой призадумалась, однако ж слезане идет: черт свое дело сделал!

В лампочке керосин вышел, дрема ее стала клонить. Заснула онатихо-благородно, косы-змеи под себя подостлавши. Ан тут черт ей в сонномвидении и является.

И не то что в своем обыкновенном подлом виде, а во всей, можно сказать,неземной красоте. Кудри вьются, глаз пронзительный, ус вертит, в бессловеснойлюбви ей признается... Девушке много ль надо? Испужалась она спервоначалу, апотом огонь у нее по жилам пробежал, потянулась она к нему, как дитё...

Да, видишь, черт времени не рассчитал: петух тут первый закукарекал, -сгинул бес, как дым над болотом. Так на первый раз ничего и не вышло...

Терек шумит, время бежит, никакого княжне облегчения нету. Подруги ееуговаривают: "Пойдем, Тамара, хоть к речке, смуглые ножки помыть!" Онаупирается: "Нет мне спокоя, днем об женихе тоскую, по ночам тайный голос менядушит. Никуда не пойду!"

Испужались подружки, пошли к князю Удалу. Так мол и так, неладное сТамарой творится, надо меры предпринять. Князь чичас к ней, дочкаединственная, нельзя без внимания оставлять.

- Что ж, - говорит, - дитё... Я мужчина, человек старый, слов настоящих незнаю. Кабы твоя мать покойная была жива, она бы тебя в минуту разговорила.Однако не тужи, достаток у нас, слава Тебе Господи, немалый, девичьи слезывода. Надо себя в порядке содержать, а не то, чтобы по ночам неизвестныеголоса слушать.

У Тамары, однако, характер твердый, грузинский.

- Я, папаша, резоны ваши понимаю. Совсем я от хозяйства отбилась, вас,старика, без попечения оставляю. Не могу с собой совладать... Пойду вмонастырь, а то как бы чего не вышло. Девушка я, сами знаете, горячая... Лучшевы меня и не отговаривайте.

Три дня хмурился князь, весь ковер протоптал шагавши, - сына б приструнил,на милую дочку рука не поднимается... Пускай, думает, идет. В монастыре хотьчесть свою княжескую по крайности соблюдет, Бога за меня помолит... Поперексудьбы сам царь не пойдет.

Снарядил он ее богато, дары в монастырь на десяти верблюдах вперед послал.Дочку в горную обитель сам под конвоем предоставил, чтоб головорезы-чеченцы,не приведи Бог, в горы ее в плен не угнали. Народ аховый, наживы своей неупустят.

Живет это она в келейке своей месяц-другой тихо, скромно, лучше и бытьнельзя. На рассвете утренняя заря белую стенку над изголовьем румянит. Чинарсбоку шумит, светские мысли отгоняет. Пташки повадились крошки клевать. Горывдали будто мелким сахаром посыпаны, снеговая прохлада от них идет, - в жарусамое от них удовольствие. Знай одно: службы не пропускай, об остальном нетвоя забота. Чистота, пища легкая, ясные мысли облаками плывут, пей себе чай спросфоркой, будто ангел бестелесный, смотри на горы, ручки сложимши, - боле иничего.

Однако от черта и монастырь не крепость. Прознал он, само собой, чтокняжну Тамару в подоблачный монастырь укрыли, ан доступа ему туда нету, -сторож, отставной солдат, по ночам с молитвой ограду обходит. Княжна воскубелей все молится да поклоны кладет, - в церкви ли, в келье ли своей глаз неподымет, об земном и не вспомнит.

Изловчился черт, стал ей с вечерним прохладным ветром шопоты свои дапоклоны посылать...

- Очнись, Княжна!.. От себя никуда не уйдешь. Ты месяца краше,миндаль-цвет перед тобой, будто полынь-трава, - ужель красота в подземельевянуть должна? Который месяц по тебе сохну, и все без последствий. Все своидела через тебя забросил, должна ты меня на путь окончательный наставить, а тотак закручу, что чертям тошно станет. Себя, девушка, спасаешь, а другогогубишь, - это что ж такое выходит?..

Стревожилась тут и Тамара окончательно. На то ль она в подоблачныймонастырь шла, чтоб ни весть от кого такие слова слышать?.. Однако ж, и еезацепило. Ева, братцы, тоже, может, по такому случаю, погибель свою приняла.Зажгла она восковую свечку, поклоны стала класть, душой воспарила, а ухом всеприслушивается, не будет ли еще чего. А ветер скрозь решетку в темные глазадышит, гордую грудь целует, - никуда от него не укроешься. Куст-барбарис заокном ласково об стенку скребется, звезды любовную подсказку насылают, фонтанмонастырский звенит-уговаривает, ночной соловей сладкое кружево вьет. Со всехсторон ее черт оплел, - хочь молись, хочь не молись.

* * *

Видит черт, что полдела сделано, а дальше окончательно затормозило. Неюнкер он какой, в самом деле, чтоб по ветру с девушкой перешептываться, да иво сне ей являться, об любви своей докладывать. Тоже и он гордость свою имел.

Пустился он, песья голова, на хитрости. Штоф кизлярки украл, да отставномусолдату, сторожу, который обитель в ночное время с молитвой обходил, - иподсунул. А ночь, милые мои, прохладная была, кавказские ночи известные.Отставному солдату, хочь он и при монастыре состоит, тоже выпить хочется, - несвятой. Хлебнул он с устатку, намаялся, которую ночь-то ходивши, хлебнул вдругой, согрелся, - в кизлярке этой градусов, поди, с пятьдесят было, - кстенке притулился, да и захрапел, как жук в соломе. Слабосильный старичок был,да и от вина отвыкши.

Черту только того и надо. Без обходной молитвы ему чего ж бояться. В трубувтиснулся, к княжне в келью проник, об паркетный пол вдарился и такимкрасавцем-ухарем объявился, что против него и покойный Синодальный князьничего не стоил.

Княжна Тамара так ручками и всплеснула, - удивляется:

- Кто вы такой есть, и почему в неположенное время в келью мою тайнопроникли? У нас этого не полагается.

Тут ей нечистый все, как есть, и выложил.

- Я, - говорит, - тебе в сонном видении неоднократно являлся... Я тебе поночному ветру чувства свои объяснял. Ты, девушка, однако, не сумневайся. Я неиз простых чертей, а вроде как разжалованный херувим. Потому за гордость своюи поступки наказание понес. Однако, как я теперь в тебя без памяти влюбившись,- все поведение свое переменю, добрей тихого младенца стану, только бы накрасоту твою беспрерывно любоваться... Тоже и мне пожить по человеческихочется, - со скуки одинокой давно б удавился, да черти смерти неподвержены... Сжалься, княжна, я тебя во как возвеличу, по всему Кавказу славатрубой пройдет!

Принахмурила Тамара гордые брови, сердце у нее мотыльком бьется, андоверия полного нету.

- Сгинь, - говорит, - сатана, прахом рассыпься! Почему я тебе доверятьдолжна, ежели вся ваша порода на лжи стоит, ложью сповита? Сызмальства яприучена чертей гнушаться, один от вас грех и погибельная отрава. Чем ты, пес,других лучше?.. Скройся с моих прекрасных глаз, не то в набат ударю, весьмонастырь всполошу!

Побагровел черт, оченно ему обидно стало, - за всю жисть в первый раз нахорошую линию стал, а ему никакого доверия. Однако голос свой до тихойпокорности умаслил и полную княжне присягу по всей форме принес:

- Клянусь своим страстным позором и твоим чернооким взором, клянусьАрарат-горой и твоей роскошной чадрой, что от всей своей дикой подлостидочиста отрекаюсь, буду жить честно, в эфирах с тобой купаться будем, и всетвои капризы сполнять обещаюсь даже до невозможности!..

Ахнула тут Тамара, видит, дело в сурьез пошло, - самого главногокавказского черта, шутка ли сказать, приручила.

Разожгло ее насквозь, - в восемнадцать, братцы мои, лет печаль-горе, какмайский жук, недолго держится. Раскрыла она свои белые плечики, смуглые губкибесу подставляет, - и в тую-ж минуту, хлоп! С ног долой, брякнулась на ковер,аж келья задрожала. Разрыв сердца по всей форме, - будто огненное жало скрозьгрудь прошло.

Закружился бес, копытом в печь вдарил, пол-угла отшиб. Вот тебе ипопировал!.. Однако ж дела не поправишь! Душу из княжны скорым манером вынулда к окну, - решетку железную, будто платок носовой, в клочки разорвал. Да нетут-то было... Навстречу ему с надворной стороны княжны Тамары Ангел-Хранительтут, как тут! Так соколом и налетел:

- По какому такому праву ты, окаянный, сюда попал, почему душу ейнуютащишь?

- По такому праву, что княжна со мной, по своей воле обручилась. А ты гдераньше был? Крепость сдалась. Что ж ты не в свое дело суешься?

- Нипочем, - отвечает Ангел-Хранитель, - не сдалась! Она, Тамара, какптенчик глупый, за поступки свои не отвечает. Я за нее ответ держу!.. А стобой разговор короткий...

Да как хватит его справа налево огненным мечом наотмашь, так во всю щекушрам ему и сделал... Локтем отпихнул черта и воспарил с Тамариной светлойдушой в кавказскую поднебесную высь.

Очнулся черт. Щека горит, смола в печенке клокочет... Двинул в сердцахотставного солдата, что под руку подвернулся, вдоль спины, так что с той порысолдат на карачках до конца жизни и ходил.

Взмыл к тучам и прочь с Кавказа навсегда отлетел. Только молоньи хвостомза ним, будто фейерверк, сиганули...

В Персию, говорят, переселился, потому там народ более легкий, да идевушки не хуже грузинских. Может, и взаправду остепенился, какую хорошую засебя взял, ремесло свое подлое оставил и в люди в свое удовольствие вышел. Ктоих там, чертей, разберет, братцы!..