Новости Родителям Праздники Игротека Здоровье Библиотека Воспитание Развитие Форум
Популярные рубрики
Поиск
 

Саша Черный

Лебединая прохлада

Случай был такой: погорело помещение, в котором полковая музыкальнаякоманда была расквартирована. Вот, стало быть, пока ремонт производился, полкснял под музыкантов у купеческой вдовы Семипаловой старый дом, что назадворках за ее хоромами на солнце лупился.

Дом крепкий, просторный. Прежде в нем сам купец с семейством квартировал,а как помер, вдова с отчаянной скуки себе новые хоромы взгромоздила, а старыйдом так и стоял без надобности, паутинкой-пылью замшился, - мышам раздолье.

Перевезли, значит, кавалеры свои сундучки на нестроевой двуколке, костылейв стены наколотили, трубы свои поразвешивали, - живут. Воздух, конечно,затхлый, однако, как махоркой его провентилировали, - живым духом пахнуло.

С утра до вечера цельный день трубы курлычут, флейты попискивают. Потомукоманда помимо своей порции еще и в городском саду по вольной цене попраздникам играла. А тут еще и особливый случай привалил: капельмейстер,прибалтийский судак, хочь человек вольнонаемный, однако по службе тянулся, -вальс собственного сочинения ко дню именин полковой командирши разучивал."Лебединая прохлада" - на однех тихих нотах, потому в закрытом помещении укомандира нельзя ж во все трубы реветь...

А в том дому, братцы, еще с турецкой кампании, домовик поселился, начердаке себе место умял, стружек сосновых понатаскал - прямо перина. В новыехоромы не переехал, - старый деревянный дом куда способнее, что ж каменьсвоими боками обсушивать... Да и домовые, они вроде кошек - к своемустародавнему месту до того привычны, что и с кожей не оторвешь.

Харч был готовый - на помойке, за банькой, завсегда либо мозговую кость,либо пирога подгорелого добудет. Дворовый барбос до этих лакомств не достигал,потому домовой еще с вечера помойку обшаривал, пока собачку с цепи не спущали.

В лунные вечера ему, красноглазому, раздолье: по пустым покоям похаживает,мутным баском рявкнет, - стекла по всем концам так и отзовутся. Либо нарундучок в прихожей ляжет, патлы свесит и давай по мышиному поцыкивать...Набежит мышей прорва, он им сладкий сухарик скормит, да на две партии ираспределит: которые мыши пешком - пехота, которые на крысах верхом -кавалерия. Хлопнет пяткой о притолоку, знак подаст - пошла война. Грызутся,кувырком о пол шмякаются, а он, шершавый, и рад - по рундучку катается, самсебя лапами по пузу барабанит. Удовольствие.

Зато и мышиную свою команду уж он не выдавал, ни одного кота в дом нипочемне допустит. Чуть который мурло из-за ободранной доски покажет, чичас егодомовик кочергой по усам, кот так и вскинется. Попал шар в лузу да и выскочил.

Да и на крыше ему, кудластому, лафа... Зимой белые шмели над трубойпопархивают, в ставне у купеческой вдовы красное сердечко мерцает. Тишинакругом до чрезвычайности. Дальний лес в мутном молоке дремлет... Дура-воронасбоку на крышу подсядет, слепит домовой снежок да в зад ей и пальнет, - лети,милая, не загащивайся!.. И летом неплохо: звезды, Божьи глаза, над кровельнымконьком играют. Сопрет домовой из колодца бутылку пива. Пьет, ногой по жолобустучит. Остатки дворовому псу на башку сплеснет, не смотри, обормот, на луну,не для тебя выплыла... В саду сторож у шалаша груши-опадки печет. Чуть глазазаведет, домовой свою порцию свистнет, с руки на руку перекинет и к себе начердак. Знатно жил, что и говорить...

Особливо ж он весну обожал. Черемуха округ всей крыши кольцом цветет,миндальным мылом ноздри лоскочет. Соловьи над малинником гремят, звонкийраскат-пересвист из сада до того грустно наплывает, что не то что домовой -бревно разомлеет. Вытащит он из водосточной трубы своей работы жалейку, да какначнет соловьев подбадривать, аж прачка Агашка на дворе на белых пальчикахлебедью закружится...

И вот тут нежданно-негаданно - загнали ему под самый, можно сказать, маймесяц шип под ноготь. Понаперло этой музыкальной солдатни во все покои, прямодом трясется. Днем не заснешь, - а когда ж и заснуть домовому, как не днем...Почитай с зари гундосят черные дудки, флейты до такой пронзительностидостигают, аж в глазах режет, басы в подкладку мычат-раскатываются. Хочь башкув стружки зарой, хочь паклей из-под бревна уши законопать, нипочем тишины недобьешься. Марши да польки - будто медные козлы через стеклянный заборскачут... Вальс "Лебединая прохлада", правда, на одном пьяном шопоте шел, дачто толку, ежели капельмейстер через каждый такт музыку обрывал и такимиприбалтийскими словами солдат камертонил, что домовой с тоски в трубу головузасовывал. Не любят они, домовые, когда кто по-русски неправильно ругается...

Да и ночью не легче было. Строевой солдат, когда он не дневалит, да напосту с ружьем не стоит, ночью обязательно дрыхнет, а эти бессонные какие-тооказались. Чуть капельмейстер на свою фатеру через дорогу вонзится, чутьстарший унтер-офицер, сверхсрочный старичок, мундирчик с шевронами над койкойповесит, сейчас - кто куда. В саду шу-шу, шу-шу: мало ли беспризорных куфарокда мамок... Полковому музыканту после пожарного, можно сказать, перваявакансия. Из окон сигают, в кустах масло жмут - всех соловьев, самозабвенныхпташек, к собачьей матери поразогнали... Сирень снопами рвут, - на пятакпопользуются, на рубль поломают. Ох, сволочи!

Нырнет домовой, как солнце сядет, под жимолость, к помойке своей серымкатышком проберется, ан и тут обида: квартирант богоданный, музыкантскаясобачка Кларнет-пистон, все как есть приест, - хоть мосол обглоданный посленее прохладным языком оближи... На чердак вернется, - портки музыкантские наверевках удавленниками качаются, портянки, хочь и мытые, на лунном светекадят-преют, никакая сирень не перебьет.

Даже мыши и те сгинули. Капельмейстер, чистоплюй, во все углы носомпотыкал, - приказал в мышиные щели толченого стекла насыпать. Тварь Божья ему,вишь, помешала. Ну и ушли все скопом в лабаз соседний, не по стеклу жтанцевать. Лапки свои - не казенные. Совсем домовому обидно стало, как своейпоследней компании он решился. Ишь, хлуп гусиный, - на малое время долагерного сбора с командой втиснулся, а распорядки заводит, будто он тут ипомирать собрался.

Вылез как-то домовой в полночь на крышу, к трубе притулился, лунный дымскрозь решето стал сеять, а сам свою думку думает: как бы охальную команду сместа сжить? Не самому ж с стародавнего гнезда сниматься... Хоть дом сожги, -в золе под порогом ямку выкопает, никуда не поддастся.

Кой-чего и придумал. Начал он тихо, вроде "Лебединой прохлады", а дальшевсе круче: поострей толченого стекла дело-то вышло.

* * *

Утром, чуть ободняло, полез барабанщик на чердак, бельишко в охапкусобрал, - все как есть на месте. А чуть на свет вынес, так и заверещал:

- Ох ты, гусь я яблоками! Гляньте-ка, братцы... Никак черт на нашем бельетрепака плясал!

Сбежались музыканты, - вот так постирушка. По всем порткам, рубахам жирнойсажей следки понатопта-ны. Да и следки какие-то несуразные: то ли селезень смедвежонком сажу на белье месили, то ли обезьяна заморская, из трубы вылезши,на передних лапках по белью краковяк танцевала...

Подкатился тут старший унтер-офицер, подковками затопотал:

- Что ж энто, до-ре-ми-фасоль вам в душу, за оказия?! Как так недоглядели?Почему такое?

Догляди-как тут, - не часовых же к подштаникам ставить... Капельмейстер накрик из своей фатеры поспешает. Скрозь очки глянул, чуть дневальному голову неотгрыз. А что ж с дневального в таком разе и спросишь, - ведь этак его и залунное затмение под винтовку ставить-то надо...

Ну, кой-как дело обмялось. Собралась команда в верхнем помещении. Впередифлейты, за ними кларнеты, у стен геликон-басы, - самые пучеглазые да усатыекавалеры. Дал капельмейстер знак, чтобы, значит, "Марш-фантазию" спервоначалудля разгону музыки. Набрали солдатики полную порцию воздуха, понатужились,дунули в мундштуки, - как прыснет из всех раструбов керосин, - так всех сморды до подметок и окатило. А более всех капельмейстер попользовался, потомуон всегда перед командой, палочкой своей выкомаривает...

Затрясся он, раскрыл было рот, чтоб всю команду в три тона обложить, анслов-то и не хватило... Выплюнул он с пол-ложки, - с висков течет, мундирчикзалоснился, с голенищ округ ног жирный прудок набегает. Залопотал он тут, какскворец, - и слов других не нашлось:

- Что значит? Что значит? Что значит?

Ничего и не значит! Помет на полу, а птички и видом не видать.

Призадумались тут и музыканты, а уж на что народ дошлый. Флейтист одинмокроротый, весь, как сорочье яйцо, веснущатый, кинулся к керосиновойжестянке, что в углу стояла: пусто. А вчера полная ведь была, - вот в чемсуть!

Стали солдатики шарить, про капельмейстера и забыли, - хочь и начальник,совсем он ошалел с перепугу, чихал в сенях да старшему унтер-офицеру бока своимокрые под тряпочку подставлял. Стали шарить. Глядь-поглядь, такие же следки,как и на белье, только керосином смоченные, на чердак вели... Заскучали тутмногие...

Однако ж, опомнился кое-как прибалтийский судак энтот, приказание дал,чтобы чердак до последней балки обследовать. Музыканты, ежели присягапотребует, народ храбрый: в самый бой впереди всех с музыкой идут. Ан тутчеловек с пять охотников-то набралось. Фонарь зажгли, барабанщик наган свойпротив неизвестной нации неприятеля из кобуры вытянул, поперли на чердак.Тыкались, все закаблучья друг дружке оттоптали, - хочь бы моль для смехапопалась. Только с дюжину пустых пивных бутылок у слухового окна нашли, - каккегли расставлены. Да заместо шара чугунная бомба, что к лампе подвешивают,рядом лежала. Ох, Ты, Господи! То-то вчерась ночью над головамигудело-перекатывалось. Потоптались музыканты, никто и слова не сказал.

Делать нечего, - стали они задом с лестницы спускаться, а вдогонку имиз-под дальней черной балки стерва какая-то подлым голосом огрызнулась:

- Ку-ку! Шишь съели?..

Загремели солдатики вниз, аж лестница затряслась. Доложили капельмейстеру,бухнул он с досады в турецкий барабан колотушкой, чуть шкуру не прорвал.

- Чепуха на барабанском масле! Голые потемки разве сами разговариватьмогут? Промывайте струменты, ну вас всех к подноготному дьяволу...

Обнакновенно немец, - и выразиться по-настоящему не умел. Поманил онстаршего:

- Займись тут пока с ними. А я пойду переоденусь, потому я весь фотогеномпровонялся. Фитиль в меня вставить - и лампы не надо!..

* * *

Отрепертились солдатики к вечеру, аж губы набрякли. Дело спешное: завтраутречком к полковой командирше в полном составе являться, сурпризный вальсиграть. Проверили они струменты, да заместо верхнего помещения внизу их надкойками поразвешали, - при лампочке да при дневальном сукин бес ненакеросинит.

Сели в кружок - кто в картишки, кто ноты подшивает, кто из черного хлебапоросят лепит... И вдруг все враз к фортке головы повернули: из-за колодца, изсадовой чащобы не весть на чем, - не дудка, не окарина, не весть кто"Лебединую прохладу" насвистывает...

Да с такими загогулинами да перекатцами, что капельмейстеру хочь лицозакрыть. Он, минога, гладко сделал, будто наждачной бумагой отшлифовал, а тутстежок за стежком золотом завивается, сам из себя звонкие ростки дает!.. Комуж играть? Все на местах. Экое, ведь, дело!

Пошушукались кавалеры. Расползлись по углам. В сад, конечно, ни один несунулся, - место неладное: взамен знакомой куфарки еще такое, - тьфу, тьфу, -облапишь, что и рот набок сведет... Тихо-мирно по койкам своим завалились,подводные жуки в ушах зашуршали, - уснула команда.

Один щеголек-флейтист у окна сидит, хозяйство свое налаживает. Утром вэкстренной суматохе со всем не управишься... Поясок лакированный лампадныммаслом протер, на вороненую бляху подышал, тряпочкой прошелся, - так павлиньимглазком и прыснуло. Фуражечку встрянул, - не блин армейский, своя собственная,- края пирожком загнул. Соколом на голове сидит... Полосатые оплечья слюнкойосвежил. - Эх вы, Дашки-канашки, прилипай к рубашке... Оплечья энти, братцы, уних, форсунов-музыкантов, как у селезней хохолок в хвосте. Так девушки пачкамии дуреют...

Музыканты, они, черти, фасонистые, писарям не уступят. Потому завсегда налюдях: то в городском саду в сквозном павильоне над публикой гремят, - кажныйсапог на виду, - то на парадных балах мазурку расчесывают. Михрютками вголенищах разинутых не вылезешь, не тот табак. А ежели кой-что себе сверхформенной пригонки и дозволяли, - адъютант не подтягивал. Ему тоже, поди,лестно: такую команду хочь в Париж посылай...

Обдернулся солдатик, - кажись, все. А как шаровары свои просмотрел, видит,пуговки подтянуть надо, - нитка, сволочь, гнилая попалась: чуть молодецкуювыправку развернешь, так пуговка канарейкой вбок и летит... Прихватил он все,как следовает, щука зубами не отгрызет. Подтяжечки новые примерил, в оконноестекло на себя засмотрелся: чисто генерал-фельдмаршал... Музыканты, ониремешками не затягиваются, - и форс не допущает, и для легкости воздуха вподтяжках способнее: ежели брюхо поперек круто перетянешь, долгого дыханиятебе, особливо на ходу, не хватит. Обязательно себя в штанах, как в футляре,содержать надо, чтобы правильная перегонка нот из грудей в подвздошнуюскважину шла.

Охорашивается флейтист в стекло, подтяжечками поигрывает, с сонной зевотырыбкой потянулся, - ан почудилось ему тут, будто с надворной стороны серыйкозел на дыбки подымается, в окно на него во все глаза смотрит.. Прикрылсолдат бровки ладонью, воззрился в темную ночь, так вдоль стены и метнулосьчтой-то... Да еще и фыркнуло, шершавое зелье, - по всем кустам смешок глухойшорохом прокатился.

Не прачка ли Агашка? Голос у нее, однако, не толстый кларнет с переливом,не то чтобы в басовую подземность ударять. И бежать ей с чего же: ты ейгимнастерку поштопать, а она к тебе так всем арсеналом и подворачивается...

Кто ж, лярва, скрозь окно подсматривал?.. Вспомнил тут музыкантик, какиечудеса в команде разворачивались, сжался, как мышь... Гардероб свой натабуретке конвертом сложил и в теплое гнездо под собственное одеяльце чижикомбезвинным забился. Ишь, как в трубе корова в пустую бутылку ухает, а ведь надворе ветра и в пол-колебания нет... Спаси, Господи, помилуй флейтиста Данилу,сонным неводом затяни, на заре перышком встряхни!

Остался дневальный посередке за столиком одинокой кукушкой. Сидит,бодрится, жужелицу по нотам пальцем подталкивает, чтобы правильное направлениедержала. Чего ж бояться: лампочка в полную силу горит, вокруг земляки вносовые фаготы дуют. Не в лесу сидит, - наплевать!

Скрозь фортку оркестр соловьиный достигает, - вот поди ж, никто не учил, абез капельмейстера так и наяривают. Эх ты, жисть!

Притих он, прищипился, стал было носом дремливую рыбку удить, - ан слышит,будто дверь скрипнула... А может, и не скрипнула, - солдат во сне зубомзаскрежетал? Серая мгла вдоль коек бродит-шарит, ножницы будто звякнули.Откуда тут в ночной час ножницам взяться? Таращит дневальный глаз, к землякуна койку присел, - и жуть на него наплывает и ночная муть по рукам пеленает.Вздремнул, не вздремнул, - бык его знает. К ковшику подошел, в ладони себепрыснул, глаза освежил и стал для бодрости на столике крепко, слововырезывать.

Сменился дневальный, другой заступил. Ан тут вскорости и солнце, словноподсолнечник золотой, из-за сада выкатилось.

* * *

Не успел капельмейстер щеки себе поскоблить - слышит, насупротив в командекрик-шум, старший унтер-офицер истошным голосом орет. Побежал немец черездорогу, как был в мыле, в музыкантское помещенье заскочил. Хочь ивольнонаемный начальник, скомандовал ему навстречу дневальный: "Встать,смирно!" Кто привстал, руками за брюхо держится, а кто так на койке турецкимдураком сидит... Что такое?

Старший из угла шкандыбает, всей пятерней штаны на весу держит, лица на емнет.

- Ох, ваше скородие... Пропали мы все с потрохами! Как к командиршекоманду вести, ежели на всех музыкантских штанах пуговки все до однойотрезаны?!. Даже пряжки на хлястиках все начисто, можно сказать, слизаны. Либов трубы дуть, либо штаны держать, - совместить никак невозможно!..

Началась тут, братцы, завирушка... Ночной дневальный крестится, языка сперепугу лишился, - знаками показывает, что ни сном, ни духом он тому непричинен. Да и не до дневального в таком виде, - через малое время в поход кполковому командиру на фатеру идтить. Как быть-то?

Послал капельмейстер утреннего дневального, - на одном ем брюки в полнойисправности были, - к командиру нестроевой роты, чтобы распорядился из чихаузановый комплект спешно выдать. Припустил дневальный, а капельмейстер вдогонкудирижирует:

- Беги четвериком! По сторонам не смотри... На чужой кровать рот нераздевать... Марш, марш! Глухому попу два обеда на ужин...

Скрылся из глаз дневальный. А время идет. Обшарили на всякий случай всесундучки, - на всю команду пять запасных пуговиц набрали, - музыканты народ незапасливый. Пока что булавками подкололись, да это ж вещь ненадежная: духовойструмент крепких пуговиц требует, потому натуга большая.

Стучат часы, минутная стрелка капельмейстера прямо по сердцу чиркает...Слышат они - конский топот у ворот. Не двуколка ли с шароварами вскачьпримчалась. Глядь, сам полковой адъютант на взмыленном коне во двор вкатывает,- у него ж, братцы, музыкантская команда в непосредственном подчинении, - тутзасуетишься!..

- Почему, - кричит, - Иван Распрокарлович, такое запоздание?! Всесобрамшись, командир в басовом ключе выражается, с какой стати музыки нет?..Почему у вас личность в мыле? Рапорт об отчислении подавайте, ежели служить неумеете...

Капельмейстера аж в фальцет вдарило:

- Ох, господин адъютант! За бритого двух небритых дают... Сначала казните,потом выслушайте.

И доложил ему, какие камуфлеты в команде происходят. Притих адъютант, -видит, дело цинковое... А тут и двуколка со штанами подоспела. Оделась командав два счета и марш-маршем к командирской фатере.

Хочь и с запозданием, однако вальс "Лебединую прохладу" пронзительносыграли, - будто серебряные ложки в лоханке прополоскали. Разомлелакомандирша, капельмейстеру полпудовую ручку под усы сунула, музыкантов вбеседку послала мундштуки промочить... Ежели нутро вспрыснешь, завсегда легчедух из себя в трубу гнать.

Командир полка, между тем, нет-нет да и насупится: моментальность любил,не приведи Бог, - а тут против расписания на двадцать минут оркестр согрешил.

Адъютант за парадным столом, что ж ему делать, все, как есть, и доложил:нечистую силу под арест не посадишь... И про портки со следами, и про керосин,и про пуговки... Заахали полковые дамы, господа офицеры осторожно удивляются,полковой батюшка в шелковый рукав покашливает.

А капельмейстер, судак прибалтийский, после шестой рюмки усы пирожкомвытер и с отчаянной храбростью заявляет:

- Или я, или черт... Официальный прошу панихидный молебен отслужить, а тоя за занятия не отвечаю. Ну, тут полковой батюшка его и причесал:

- Ни панихидных молебнов, ни молебственных панихид, Иван Карлыч, еще несуществует. Может, вы сочините. А что касаемо черта, полагаю, что это неевонная повадка. Черт бы пуговки с мясом вырезал, чтобы казенное добро до тлаизничтожить... А это домовик, не иначе. Вы его тихой жизни лишили, он иозорует... Уж вы и не супротивляйтесь, - он вас доест. И молебен никакой непоможет... А если желаете доброго совета послушать, попросите вы черезполкового командира городского голову, чтобы он вам, пока ремонт идет, -другое помещение под команду приспособил. Барак какой-либо бесчердачный,потому домовые в бараках не обитают...

Городской голова тут же насупротив сидел. С капельмейстером чокнулся иговорит:

- Ладно, рижский бальзам... Барак я тебе приспособлю. Только дай мне,братец, прибалтийское слово, что в воскресенье в городском саду сверхкомплекта ты мне "Лебединую прохладу" на громких нотах сыграешь... Тихаямузыка меня не берет... А я уж по тебе, как помрешь, - панихидный молебен попервому классу закажу. По рукам, что ли?