Новости Родителям Праздники Игротека Здоровье Библиотека Воспитание Развитие Форум
Популярные рубрики
Поиск
 

Борис Степанович Житков

Утопленник

И утопленник стучится
Под окном и у ворот...
А.С.Пушкин

Усталый, плыл я к нашей купальне в порту. Вдруг слышу, на пристаникричат; поглядел: разряженные дамы махали зонтиками, мужчины показывали вводу котелками, тросточками. А ну их, они пришли пароход встречать! Я хотелповернуться и поплыть на боку, но они взревели еще громче, тревожней. Яогляделся: вон из воды показались руки. Пропали. Вот голова - и опятьнырнула в воду. И я разобрал, что кричат: "Тонет, тонет!" Откуда силывзялись! Я мигом подплыл.

Вот высунулось из воды лицо, и на меня глянули сумасшедшие глаза. Япоймал его руку. И в тот же миг он прижался ко мне, обвил ногами, впилсяногтями в мою руку. Мы тихо пошли ко дну. И тут я, не помня себя, рванулся.Я не заметил тогда, что в кровь разодрал он мне руку: у меня и сейчас наруке его отметины. Я выскочил, дохнул. Но вот он тут и сейчас опять схватитменя. Я отскочил, подплыл сзади. Я схватил его за волосы и ткнул под воду.Он попытался выплыть, но я ткнул его снова. Он затих и медленно пошел кодну. Тогда я поймал его за руку, легко поднял, повернул и толкнул его подмышки - он продвинулся вперед, весь обвисший, как мешок. Я толкал егорывками прямо к берегу. Я ждал, вот сейчас дадут шлюпку - и мы спасены. Ношлюпки не было... Я боялся, что у меня не хватит сил, и глянул на пристань.

Шикарная, праздничная публика стояла плотной стеной у края пристани.Они смотрели, как на цирковой номер. Махали мне и кричали: "Сюда! Скорей!"Теперь мне оставалось саженей десять. Я задыхался.

Фу, вот я у свай! Осклизлые сваи стоят прямой стеной, а подо мнойдвадцать футов воды. А сверху сыплется песок из-под чьих-то ног, и я слышу:"Слушайте, куда вы меня толкаете, ведь я упаду в воду сейчас! Не вам одномухочется... Ах, какой ужас, он его утопил! Но все-таки, славу богу!"

Я не мог больше, я хотел бросить утопленника, пусть достают баграми,чем хотят. Я искал, за что зацепиться. Я глядел вверх, а там - полныеоживления, любопытные лица. Ой, вот костыль! Костыль забит в сваю. Фу ты! Недостать его, четверть аршина не достать! Я набрался последнего духу, толкнулутопленника вниз, сам подскочил вверх и повис на двух пальцах на костыле. Вправой руке под водой был утонувший.

Наверху разноцветные зонтики и вскрики:

- Ах, ужас! Он висит! Пусть он лезет! Сюда! Сюда! Он ничего не слышит.Крикнуть ему!

У меня пальцы, как отрезанные, сейчас пущу. И слышу:- Га! Бак бана...

Я вскинул голову: сносчик-турок разматывает свой пояс. Я разжал пальцы.А вот уж и пояс, тканый, широкий, как шарф, и на конце приготовлена петля. Ясунул в нее руку утонувшего и затянул петлю. Не помню, как я доплыл до своейкупальни. Я еле вылез и упал на пол. Не мог отдышаться. Кровь стучала ввисках, в глазах - красные круги. Но я опять стал слышать, как гомонит иподвизгивает народ - это публика над утопленником. Тьфу, начнут еще на бочкекатать или на рогоже подбрасывать - погубят моего утопленника. Я вскочил наноги и как был, голый, выскочил из купальни. Толпа стояла плотным кругом.Зонтики качались, как цветные пузыри, над этим гомоном.

Я расталкивал толпу, не глядя, не жалея. Вот он лежит навзничь намостовой, мой утопленник. Какой здоровый парень, плотный; я не думал, чтотакой большой он. И лица я не узнал: спокойное красивое лицо, русые волосыприлипли ко лбу.

Я стал на колени, повернул его ничком.

- Да подержи голову! - заорал я на какого-то франта. Он попятился. Яискал глазами турка. Нет турка. Стой, вот мальчишка, наш, гаванский.

- Держи голову.

Теперь дело пошло. Я давил утопленнику живот. Ого! Здорово многовытекло воды! Нет, больше не идет.

Теперь надо на спину его, вытянуть язык и делать искусственное дыхание.Скользкий язык не удержать.

- Дайте платок, носовой платок! - крикнул я зрителям.

Они дали бы фокуснику, честное слово, дюжина платков протянулась бы, нотут только спрашивали задних:

- У вас есть платок? Ну, какой! Ну, какой! Ну, носовой, обыкновенный!

Я не вытерпел: вскочил, присунулся к какому-то котелку и замахнулся:

- Давай платок!

И как он живо полез в карман, и какой глаженый платочек вынул!

Теперь мальчишка держал обернутый в платок язык утопленника, а яоттягивал ему руки и пригибал к груди.

Мне показалось, что первый раз в жизни я дохнул - это вот с ним вместе,с его первым вздохом.

Мальчишка уже тер своей курткой ноги и бока этому парню. Тер уж отвсего сердца, раз дело шло на лад. Утопленник-то! Ого! Он уж у меня рукивырывает, глаза открыл. Публика загудела громче.

Утопленник приподнялся на локте, икнул, и его стало рвать. С меня катилпот. Я встал и пошел сквозь толпу к купальне.

Дамы закрывались зонтиками и говорили:

- Я думала, что они бледнеют, а глядите, какой он красный! Дапосмотрите!

Они меня принимали за утопленника.

Одежду мою украсть не успели.

Через полчаса я отлежался, оделся и вышел. Никого уже не было. Пришелпароход, и на нем мыли палубу.

Дома я завязал руку.

А через три дня перестал даже злиться на зонтики. И забыл проутопленника: много всякого дела летело через мою голову.

Да вот тоже с утопленниками. Уходил пароход с новобранцами. Мы сприятелем Гришкой на шлюпке вертелись тут же. Пароход отвалил, грянуламузыка. И вдруг с пристани одна девица крикнула пронзительно:

- Сеня! Не забывай! - и прыг в воду.

- И меня тоже!

Глядим, и другая летит следом. И барахтаются тут же, под сваями. Мы сГришкой мигом на шлюпке туда. Одну выхватили из воды, а она кричит:

- А шляпку! Шляпку-то!

Но мы скорей к другой, вытащили на борт и другую. Пока шляпку ловили,они уже переругались:

- Тебя зачем туда понесло?

А другая говорит:

- А ты думала, ты одна отчаянно любишь?

Гришка говорит:

- Да он и не видал.

Та шляпку вытряхивает, ворчит:

- Люди видали, напишут.

Нет, это не дело, и стали мы сетки налаживать: ждали скумбрию с моря ивсе готовились. Возились мы до позднего вечера.

Раз прихожу домой. Мне говорят, что ждет меня человек, часа уж трисидит.

Вошел к себе. Вижу - верно: сидит кто-то. Я чиркнул спичку: пареньрусый, в пиджачке, в косоворотке. Встал передо мной, как солдат.

- Вы, - говорит, - такой-то?

По имени, отчеству и по фамилии меня называет. Я даже струхнул."Каково? - думаю. - Начинается!" И все грехи спешно вспомнил: очень ужсерьезно приступает к делу.

- Да, - говорю, - это я самый.

И парень мой как будто в церкви: становится на колени и бух лбом обпол. Я тут и опомниться не успел - отец мой со свечкой в дверях:

- Это что за представление?

Парень мой вскочил. Отец присунул свечу к его лицу.

- Что это за балаган, я спрашиваю? - крикнул отец.

Парень смотрел потерянно и лепетал:

- Я Федя. Они меня из воды вынули. Мамаша велела в ножки.

- Что-о? - отец со свечой ко мне. - Ты что же, Николая-угодника здесьразыгрываешь? А?

Я уже догадался, что это тот самый паренек, которого я с месяц назадвыволок из воды. Я не знал, как отцу сразу все объяснить, но тут Федя ужетверже сказал:

- Честное слово, будьте любезны. Это я был утопленник, а они меняспасли. Благодарность обещаю...

- Никаких мне утопленников здесь! - и отец так махнул свечой, что онапогасла. - Вон!! - и ногами затопал.

Федя попятился.

- Ну, уж я как-нибудь... - бормотал Федя с порога.

А отец не слушал, кричал в темноте:

- Двугривенные бакшиши собирать! Мерзость какая! Вон!

Но тут и я улизнул из темной комнаты. За шапку - и к Гришке.

Ну, как мне было Федю узнать? Из воды он глядел на меня, каксумасшедший из форточки. А тут на тебе: молодец молодцом, с прической напробор, пиджачок, да и в сумерках-то. Кто его разберет! И вот оскандалил,хоть домой теперь не иди.

Уже все легли, когда я вернулся. Наутро объяснил матери, как было дело;пусть уговорит отца. А она посмеялась, однако обещала.

Вечером иду домой. И вот только я в ворота - тут, как из стенки, вышелФедя.

- Мы очень вами благодарны. Мы бы на другой день, тогда же, явились.Ноги, простите, так были растерты. И вот бока, руки только раскоряченнымидержать можно: до чего разодрал, дай бог ему здоровья, мальчик этот,Пантюша. Мамаша маслом на ночь мне мажут третью неделю. Такой маленький,скажите, мальчик, а как здоров-то! Ах, спасибо!

Это он скороговоркой спешил сказать, а я уж брался за двери:

- Ну, ладно. Заживет. Прощайте!

Но Федя взял меня за руки:

- Нет, я не войду, не бойтесь. Папаша ваш чересчур серьезный. А яблагодарность вашей девушке передал.

- Стой! - сказал я и толкнул Федю в дверь. Я позвал нашу девчонку и всенях втихомолку велел принести сюда Федину благодарность. Дверь я держал,чтобы Федя не выскочил.

Девчонка приволокла голову сахару, а потом пудовый мешочек муки "четыренуля" и, смотрю, еще тащит - мыла фунтов десять, два бруска.

- Забирай! - шепотом закричал я в ухо Феде.

- Дорогой, милый мой человек! - Федя чуть не плакал, но тоже шепотом(оба мы боялись моего отца). - Золотой ты мой! Мамаша мне наказала, чтобывручить. Говорит, коли не отблагодаришь, так ты у меня сызнова потонешь. Даэто хоть кого спроси. Я же в лабазе работаю, на Сретенской, у Сотова. Тывозьми это, дорогой, и квиты будем. А мамаша каждый день за тебя богу всеравно молит. Борисом ведь звать? Возьми, дорогой. Как же я домой пойду?Мамаша...

- А я как? - и я кивнул на дверь. - Папаша!

- Как же мы теперь с тобой будем, друг ты мой милый?

Но тут я услыхал, как под отцовскими шагами скрипят ступеньки нашейлестницы.

- А ну, гони отсюда ходом, - шепнул я Феде и пошел в дом.

Наутро я узнал, что гаванский Пантюшка вчера угощал всех папиросами"Цыганка" первого сорта, а сейчас лежит больной, - определили, что отмороженого.

Я пошел к Пантюшке.

Как только все вышли, я спросил:

- Пантик, откуда папиросы?

- А оттуда. Федя дает. Ну да, не знаешь? Федя-утопленник. Я его натер,он теперь аж до той пасхи помнить будет.

Я пообещал Пантюшке оторвать оба уха.

- А что? Я же не прошу, он сам дает.

- Меня тоже не надо просить, я сам дам! - и я погрозил Пантюшкекулаком.

Теперь уж, шел ли я домой или из дому, всегда поглядывал, не караулитли где Федя.

Девчонка наша сказала мне, что в воскресенье Федя час, если не два,ходил под окнами.

Так прошел месяц. Я уходил за рыбой в море и редко бывал дома. Потомкак-то, в праздник, я оделся в чистое и пошел в город. Я уж поднялся наспуск, как тут заметил, что за мной все время кто-то идет. Оглянулся -Федя-утопленник. Он сейчас же нагнал меня:

- Милость мне сделайте и уважение старой женщине, тут недалеко,зайдите! Живой рукой. Мамаша, не поверите, высохли вовсе.

Он так просил, что я решился: зайду и объясню, чтоб больше неприставали и чтоб никаких мне больше утопленников!

Жили они в комнатушке с кухней. Чистенько, и все бумажками устлано: иплита и полочки. "Старуха" была крепкая, лет сорока пяти.

Она мне и в пояс поклонилась, хотя я не старше был ее Федьки. А потомглянула на меня очень крепенько.

- Что ж это вы, - говорит, - молодой человек, как бы сказать,чванитесь? Вам господь послал человеку жизнь спасти, слов нет - спасибо, -она снова поклонилась, на этот раз уж не очень. - А что же выходит? Выблагодарность нашу ногой швыряете, а сами должны понимать, вы не мальчик: ону меня один, смерть за ним ходила, слава Христе, - она твердоперекрестилась, - смерть не вышла ему, и должны мы это дело искупить. А еслимы это указание оставим без внимания, то, значит, снова нас оно мучитьбудет, и тогда уж ему... - она огляделась, - тогда ему уж прямо в ведреутонуть может случиться. На это вы его навести хотите, молодой человек? Да?- и уж такими она на меня злыми глазами глядела, так бы вот и прошпилиланасквозь. - Молчите? А то, что мать сохнет, что я его каждый день точу:возблагодарил? А то, что я листом осиновым дрожу, думаю: как же это оностанется в воде неплаченный. А? Это вам нипочем? В баню пойдет, так я какна угольях, пока воротится.

- Так что же вы хотите? - я уж стал пятиться к двери.

- Что хотим? - закричала мне в лицо эта мамаша. - Да ты-то что, ирод,хочешь? Бочку золота хочешь? Нет у нас бочек! С огурцами у нас кадушка, согурцами! Так какого тебе рожна еще подать, чтоб ты взял, креста на тебенет! На, на самовар, - она схватила с полки медный самовар и тыкала им мне вживот. - Подушку? Федор, подавай подушки!

Она поставила самовар мне под ноги, бросилась к кровати, - там, какнадутые, лежали пузырями две громадные подушки. С этими подушками она пошлана меня.

Я бросился к дверям. Ах, ты, дьявол! Когда их успел запереть Федька?

- Мадам, успокойтесь! - сказал я. - Вы просто дайте мне копеечку насчастье, и будем квиты.

- Это за кошку дают! - закричала мамаша. - За кошку выкуп! Так вот как?Тебе что Федя мой, что котенок - одна цена? А я за тебя три молебна служила.

- Ладно, - говорю, - ладно; пусть завтра Федя приходит, я скажу, мыпорядим и будем квиты.

- Ступайте, молодой человек, только вижу я, что вы за гусь! Завтра такзавтра. Ишь ведь, и цены себе не сложит! Проводи, Федор!

Я уж за дверью слыхал, как она сказала:

- Послал господь!Мы вышли с Федей.

- Ну и мамаша, - говорю, - у тебя: коловорот!

- Да не покрепче вашего папаши будет. Тот раз думал: порешат они меняподсвечником. Как ноги только унес!

- Слушай, Федор. Ну их, с родителями! Давай сами поладим. Возьми ты умамаши своей, что она там, голову сахару, что ли, или мыло -"благодарность", одним словом, и занеси ты ее, благодарность эту,куда-нибудь к чертям в болото. Ну, старухам в богадельню какую-нибудь. Илихочешь: продай да пропей. Понял? И квиты.

Я зашагал, Федя за мной.

- Никак этого невозможно. Как же я перед мамашей-то солгу? Видали сами:они на три аршина в землю видят, мамаша. Обманите, если умеете, вы своегородителя, скажите: вроде купили.

- Иди ты! - и я выругался. - И чтоб тебя не видал никогда. Сунься ты кнам в гавань, - вот истинный бог, скажу ребятам, они тебе нос утрут в лучшемвиде.

Федя все что-то говорил, но я шагал во весь мах и повторял:

- Чтоб и ноги твоей... и духу твоего! Чтоб ни под окном, ни у ворот!..

Я завернул в какой-то двор. Федя отстал. Я выждал минут десять - идомой.

Дома я матери рассказал, что нет никакого сладу с утопленником, что унего мамаша объявилась и чуть меня эта мамаша в самоваре не сварила, чтоесли эта мамаша сохнет, то пусть она в порошок рассыплется - не чихну; тудаей, выжиге, и дорога.

Я долго ругался и махал руками.

Мать сказала мне, что не надо дураком быть, но я не дал ей большеговорить, а стал кричать, что у Пантюшки уже вся стенка в объявлениях: "ЧайВысоцкого" и "Лучшая питательная овсянка "Геркулес" - и что от черносливаего скоро наизнанку вывернет.

Но мать махнула рукой и вышла из комнаты.

Однако же Федьку-утопленника, видно, проняло: вот уже две недели, а егокак ветром сдуло. Пантюшка пробовал узнавать, где утопленник квартирует илив каком лабазе приказчиком. То-то, ага!

Но "ага" вышло вот какое. Собирался как-то отец на службу. Стоит вприхожей, чистится щеткой. Тут звонок. Я выхожу, а отец уж двери открыл,смотрю: батюшки! Федора мамаша. Желтая, злая. Так в отца глазами ивцепилась. Черная шерстяная шаль на ней и вся, как в крови, в красныхбукетах. И под платком что-то оттопыривается: прямо будто с топором пришла исейчас кого первого по головке тяпнет. У меня душа в пятки.

Отец:

- Вам кого?

А эта глазами с отца на меня.

- Да уж кто поправославней, того бы мне.

- А здесь не святейший синод, сударыня, - и вижу: отец шагнул к ней сощеткой.

Тут, слышу, мать быстренько каблучками стукает - и сразу из дверей.

- Это ко мне. Проходите, пожалуйста.

И как-то ловко эту выжигу под локоть, и, пока отец поворачивался, онауже и дверь закрыла.

- Это что за сваха такая? - спросил отец. Но взглянул на часы ипоспешил вон.

Я хотел было следом за ним: от греха. Но слышу, за дверью разговор идеттихий. Я немножко переждал и тихонько отворил дверь. Стал на пороге.

Ничего. Вижу: мать ее чаем угощает - еще чай со стола прибрать неуспели. Та с блюдечка спокойно тянет и говорит:

- Да-с! А сынок ваш, сударыня, за моего Федю копейку спросил.

- Без запросу, - говорит мать и улыбается.

- То есть как? - и блюдечко на стол поставила. - Вот этот кавалер Федюмоего в копейку ценит, - и тычет на меня пальцем.

Мать мне мигнула: молчи, дескать. А сама спрашивает:

- Ну, а ваша цена?

- Как, то есть, цена? - и вытаращила глаза на мою мать.

- Вот, говорите, копейку! Это он малую очень цену поставил, вынедовольны. Так ваша какая будет цена? Рубль? Два с полтиной? Красненькая?

Федина мамаша даже шаль с головы стянула и глазами заморгала.

- Что это? А ты своего во сколько? Вот этого?

- Да он не теленок, я им не торгую.

- А мой-то - гусь, что ли? - и привстала, к матери присунулась. Думал,вцепится.

А мать говорит:

- А коли не гусь, так за чем же дело стало? Нечего ни продавать, ни насахар менять.

Та так и села. Глазами хлопает, молчит. Минуту добрую молчала, потомруки развела, опять свела.

- Милая, да как же это у нас вышло-то... что Федя - не гусь. Тьфу, чтоя... не тот... ну, как оно? Ох, да и грех! - рассмеялась. - Ох, милая, да ичто ведь Федя надумал уже: "Дайте, - говорит, - мамаша, я его в водуневзначай спихну, да и сам сейчас прыгну и пока что вытащу. Это - чтоб наквит вышло". А я говорю: "Феденька, бойся ты теперь этой воды, сам, гляди,утонешь и, неровен час, он опять тебя же вытащит".

"Нет, - думаю я, - уж теперь не тащил бы: натерпелся я, уж пустькто-нибудь, только боюсь я теперь утопленников".

Тут она стала мою мать целовать. Шаль накинула - и к дверям.

- Будем знакомы!

А мать:

- Сахар-то, сахар забыли.

Гляжу: верно, голова сахару осталась на полу.

Я подал.

А Федя стал к нам в гавань приходить рыбу ловить. Прозванье так за ними осталось: Федя-утопленник. Давно это было. Теперь, пожалуй, в наших водахтакого не выловишь.