Новости Родителям Праздники Игротека Здоровье Библиотека Воспитание Развитие Форум
Популярные рубрики
Поиск
 

Борис Степанович Житков

Погибель

Так все в порту и звали этот пароход; на него я нанялся поденщиком. Таки сказали мне кричать: "На "Погибели!" Давай шлюпку!" Пароход стоял у стенкиволнолома. Наконец шлюпка отвалила. Один человек юлил веслом за кормой.Человек оказался рыжий. Весь в ржавчине и в веснушках. Я сказал, что хозяинприслал меня поденщиком.

Рыжий сказал:

- Ну, вались! Юли сам назад.

Он пихнул весло ко мне, а сам сел на банку. Я погнал шлюпку. Наполдороге рыжий спросил:

- Ты знаешь, куда поступил?

- Чего мне знать? На поденщину. Ржу обивать.

- На "Погибель" ты поступил. Если там ржу обить, так останется от насвсего, что только нас - четыре поденщика. Ты приставать будешь, так легче -борт пробьешь.

- Заливай! - сказал я.

- Нам, брат, не заливать, а отливать только поспевай. Смеешься? Мы напалубе ночуем, а то как пойдет под заныр - выскочить не успеешь.

Мы подошли к борту. Борт был страшный: рябые ржавые листы местами былизакрашены суриком, вмятины обрисовывали ребра, как у голодной клячи. Пока явлезал по штурмтрапу, я уже измазался ржавчиной. Я вошел в кубрик,поздоровался и поставил на стол две бутылки водки. В кубрике было полутемно,и, когда зажгли лампу, я поразился обстановкой: все, все - и деревянныекойки, и стол, и скамейка, - все было черно и все было изъедено морскимчервем. Лампа была зеленого цвета, иллюминаторные рамы, медные крючки изамки на дверях - вся медь была густо-зеленого цвета. На потолке прирослазасохшая ракушка.

- Что смотришь? - сказал рыжий. - "Погибель" пять лет на боку подберегом лежала. Здесь утопленники в карты дулись. Вот на этом самом столе.

- А до того на ней без ремонту пятьдесят годов кряду мертвых спатьвозили.

Это сказал другой, маленького роста, седоватый.

Третий все молчал и сидел в углу.

Стали пить водку. Закусывали луком, грызли его, как яблоко. Большеничего у поденщиков не нашлось. Я узнал, что рыжего зовут Яшкой, а старика -Афанасием Ивановичем.

- Маша, Маша! - закричал рыжий. Я оглянулся. - Маша, ты сядь к нам,выпей.

Третий, что сидел в углу, поднялся и подошел. Это был человек высокогороста, с большими черными глазами. "Грек - не грек", - подумал я.

- Да ты не удивляйся: у него бабье имя - Мария. У него с пяток имен, ивот Мария тоже. Так мы его - Маша. Он не русский - испанец. Испаньоло! - ТутЯшка ткнул испанца в плечо и показал на жестяную кружку: - Вали!

Испанец немного отпил. Яшка со стариком собирались на берег за третьейбутылкой. Я отдал последние медяки. Мы остались с испанцем вдвоем. Он плохоговорил по-русски. Но я кое-как понимал. Он прихлебывал водку, будто вино,из стакана. Сначала конфузился, потом сел картинно, а потом вскакивал наноги, когда говорил.

Он рассказал мне, что был тореадором. Я первый раз в жизни видел живоготореадора. Он был в синей куртке, в парусиновых портках, весь измазанржавчиной, но так бойко вскакивал на ноги и в такие позиции становился, чтоя забыл, в чем он одет. Казалось, все блестит на нем. Я только боялся, чтобыне вернулись Яшка с Афанасием и не сбили бы с ходу тореадора. Он говорил,что уже входил в славу. Был на лучшей дороге. Жил в гостинице. Каждый день сутра - цветы. Полно, полно цветов! Руками показывал, сколько, - некудапоставить. Прислуга крала, торговала этими цветами. Даже в комнате былодушно от цветов. У него был выпад - удар шпагой - такой, как ни у кого, -молния!

- Я не становился в позицию, я стоял как будто рассеянно, как будто ясейчас буду ногти чистить. И я следил глазами за быком, я точно знал, чтоэто - последний миг. Нет, пол, четверть мига! - Он звонко щелкнул ногтями. -И вот замерли, всем кажется, что вот поздно уже, - и в это мгновенье -молния! - Испанец ткнул в воздух рукой. Я, сидя, отшатнулся. - Вот! Исекунду весь цирк молчит, и я слышу шум вздоха. Вы знаете, когда весь цирквраз вздохнет... Что аплодисменты! - Он небрежно постукал в ладонь. - Иликрик. Это что! Но надо знать быка. Надо смотреть на его скок, на его прыть,когда его дразнят, когда бросают бандерильи, когда он бодает лошадь, - этовсе надо подметить, тогда можно угадать это мгновенье: вот он стоит передтобой, и вот... и тут молнии. Ах! И это все.

Он сел.

И вот раз случилось - на полмгновения раньше ринулся бык. Тореадорстоял небрежно, как всегда. Он не мог отскочить и ткнул шпагой, простозащищаясь, ткнул не по правилам и не туда, за рогами, - ткнул, чтобы попастьв сердце. Он убил быка, спасая свою жизнь. Цирк взревел. Он слышал, чтокрикнули: "Мясник!" Шпага осталась в быке, а он бежал, как был, втореадорском наряде, - он знал, что его разорвет толпа. Бежал даже больше отстыда, как сфальшививший на поединке трус. Дело было в портовом городе, и онне помнит, как оказался на иностранном пароходе и там забился в какой-тоугол. Он не выходил на свет до самого отхода. А потом ему дали переодеться исунули в руки лопату.

- Теперь я угольщик - карбонеро. Но я сказал себе, что это я испугалсяпервый, но и последний раз. Я теперь всю жизнь ничего не смею пугаться.

Афанасий с Яшкой уже стояли в дверях. Они выпили по дороге половину.

- Ничего не должен бояться! - закричал Яшка с порога. - А ну! Ну! Тыплавать, говоришь, не можешь? Нет? Ну, прыгай с борта в воду. Трусишь!Машка, должен ты сейчас прыгать, или ты...

Но испанец уже шел к дверям. Я побежал за ним, но он оттолкнул Яшку ивышел на палубу. Было темно, только далеко на пристани горели фонари. Внизус высокого борта вода чернела, как мокрый асфальт. Я не успел задержатьиспанца, он козлом перемахнул через борт и сильно плюхнул внизу. Яшка сАфонькой притопали к борту.

- Круг, круг давай! - кричал я им. Но они, свесившись, глядели за борт.

- Греха-то, греха! - завыл Афанасий.

- А ну, вынырнет где? Или раков кормит? - пьяной губой шлепал Яшка.

Я бросился по штурмтрапу к шлюпке.

Я слышал, как сверху закричали:

- Ай, Машка, выплыл!

Я не успел отвязать шлюпку: испанец неподалеку бил по воде руками. Яподсунул ему весло. Он ухватился.

В кубрике я совал мокрому испанцу свою куртку. Афанасий - кружку сводкой. Испанец отмахивался.

- Ну, скажи, какая утопленница фокусная, - хрипел Яшка.

Они с Афанасием допили.

- Да и черт с тобой! - бубнил Яшка. - Утопленница! Думаешь, испугался?Да тут поискать - может, в каком углу и живой утопленник-то есть, - яговорю, дохлый, - найдется на "Погибели" на нашей, где-нибудь в трюмах. Илипод котлами? А? Афонька, правду я говорю?

Но никто не отвечал. Яшка погрыз луковицу. Поглядел на нас и вдругозлился.

- В воду летом сигать - подумаешь, фокус какой, а вот я сейчас пойду вмашину, и я вот этой кувалдой как тарарахну по борту, так вся она,"Погибель" эта, тут на дно и сядет. Что! Тогда сами, как лягушата, с неепопрыгаете. Машка первый. Что? Не пробью? Нет? А вон!

Яшка схватил из-под койки тяжелую скрябку и изо всех силы швырнул ею вборт. На том месте осталась черная дырка - скрябка пролетела наружу.

- Ага! ага! - закричал Яшка.

Он схватил из угла кувалду, вскинул на плечи и, мотаясь на ходу,побежал к двери.

- Вот сейчас вы у меня увидите!

Афанасий слабо махнул вслед рукой:

- Не дойти ему... темно... трап крутой...

Мы слышали, как Яшка обронил кувалду на железную палубу и как поволочилее.

Афанасий пьяно мотал головой и махал на дверь рукой:

- Там и заснет... и свалится в болото.

Испанец подрагивал в одном белье. Лампа потрескивала. Афанасий заснулсидя.

Вдруг мы услышали глухие стуки; они по железу корпуса ясно доносились кнам в кубрик. Афанасий встрепенулся.

- Крушит, ей-богу, крушит! Очень просто, что проломает. Не... непереночуем.

Он встал. Вскочил и испанец. Он бросился к своему сундучку, огароксвечи уж у него в руках; он схватил со стола спички и был уже на палубе,пока я вылез из-за стола.

- Го! го! - кричал испанец откуда-то снизу.

Я не знал этого огромного парохода. Шел спотыкаясь, наобум, пока неувидел, что свет маячит где-то справа. Я бросился туда. Свет был из входноголюка. Оттуда глухо я слышал "го! го!" Я спустился по трапу. Нащупал ход. Воткоридор. Вдали белая фигура со свечкой - испанец. Я догнал его бегом. Сзадигде-то дрябло топали сапоги Афоньки. При свечке видны были вымоченныепосинелые двери кают, кожа на диванах, треснувшая, как картон, позеленелыемедные часы и желтый намет песку в углу кают-компании. Местами сухиеводоросли свешивались с потолка и щекотали лицо. А снизу бухал и бухалмолот. То замирая, то остервеняясь, ухали удары.

Вот трап вниз. Испанец легко босыми ногами перебирал ступеньки. Ябоялся потерять его свечку. Сзади я слышал, как падал и ругался старик. Мытеперь были ниже уровня воды.

Вдруг удары молота смолкли, и вдали коридора из дверей высунулась рожа:

- Ага! Перетрусили! А я и не пущу!

И дверь захлопнулась. Когда мы добежали, дверь уже не поддавалась.Яшка, видно, припер ее чем-нибудь изнутри. Молот бил теперь отчаянно.

Я кричал, но не слышал своего голоса за гулом. Удары скоро оборвались.- Что? - услышали мы запыхавшийся Яшкин голос. - Теперь на коленках...просите... Машка, проси меня по-испански...

Испанец стукнул ногой в дверь. Стукнул голой пяткой, и дверь затрещала.Вот они, легкие ноги!

- Открой, дурак! - крикнул я.

- Стой, ребята! - Афанасий просунулся между нами. - Он это по цементусадит. Там этого цемента пол-аршина, - шептал старик. И вдруг гнусавымголосом, как дьячок с клироса, Афанасий запел: - Тебя мы здесь запре-е-ем! Иты сыщешь себе гнусную могилу на этой "Погибели". А мы пошли! На шлюпку! Ина берег! И будь ты четырежды анафема. Примешь смерть, как мышь в ведре.Аминь!

Афанасий икнул. Минуту было молчание. Потом два раза стукнул молот. Ноуже слабо.

- Пошли! - скомандовал Афанасий громко.

Мы двинулись. И вдруг сзади услыхали бой и треск: это Яшка крушилкувалдой дверь.

Афанасий дунул на свечку, толкнул меня и шепнул:

- Ховайся!

Мы с испанцем ощупью юркнули в какую-то дверь и замерли. Мимо наспрошлепал сумасшедшей рысью Яшка. На бегу он кричал:

- Пошла, пошла! Ходом пошла вода!

Я слышал, как за Яшкой затопал старик. Он успел крикнуть:

- Тикайте!

Но испанец снова зажег свечу и спросил меня, что случилось. Я сказал:

- Он пробил насквозь, пошла вода, как водопад.

Испанец весь напружился.

- Они туда, - он указал вдоль коридора, - а я должен сюда.

И он зашагал к разбитой двери.

Я понимал, что Яшка не мог сделать пробоину, от которой наша "Погибель"пошла бы ко дну сразу, как дырявая плошка, но, если вся подводная частьдержалась на цементе, мог провалиться в тартарары сразу большой кусокобшивки. Она - как слоеный пирог из трухлявых листков хрупкой ржавчины.

Но испанец шел уже со свечкой, он отгреб обломки двери. Он выпрямился,напружился, будто шел на арену.

Мы вошли в небольшое помещение. Среди разбитых досок, черных,источенных червями, разбросан был цемент, разбитый в щебенку. Кувалдавалялась тут же. Воды не сочилось ни капли.

Испанец нахмурился, коряво обругался по-русски, и мы молча поплелисьобратно.

В кубрике мы не нашли ни Яшки, ни Афанасия. Под бортом я не увиделшлюпки. Уже занималась заря, когда мы легли спать в кубрике. На "Погибели"нас осталось двое в эту ночь.

- Как это по-русски? - вдруг спросил испанец, когда я уже началдремать. - Я не можно...

Я догадался.

- Я не должен ничего бояться. Спите, дон Мария, ну его - на сегодняхватит.

Я забыл, что уже наступило "завтра".

А назавтра не оказалось ни шлюпки, ни Яшки с Афанасием, ни кое-чего изсундучка испанца.

Испанец мне объяснил, что наша работа заключается в осторожномотбивании ржавчины и подмазывании оставшегося суриком. К полудню он меняспросил:

- Как это: мне не можно?..

Но я был голоден и сказал:

- Не можно голодать вторые сутки, вот что.

Я бросил скрябку и рашкет и полез просить харчей на соседнюю баржу: онастояла у стенки, неподалеку от нас. Я добыл хлеба, кукурузной муки, и мы нагорне варили кашу без грамма жиру. Машка называл наш корабль "Погибелья". Яобъяснил ему, что это по-русски значит.

Под вечер приехал хозяин, привез полтора десятка поденщиков, и пошелремонт.

У нас с испанцем удержалась дружба. Мы работали вместе на подвеске забортом, и он пел в такт молотка испанские песни. Каждый день хозяин давалрасчет, и мы получали свои "рупь двадцать". И каждое утро испанец спрашивал:"Как это: мне не можно?.." - и я учил его говорить: "Я не должен всю жизньничего бояться".

Это так. А ремонт я понял. Хозяин готовил судно, как барышник лошадь:лишь бы не тонуло и могло двигаться. "Ремонт" приходил к концу. Всеподенщики понимали, в чем дело.

- На таком судне только пьяный дурак в море пойдет, одно слово -"Погибель", - говорили поденщики.

Я это понимал не хуже их.

Судно назвали "Петр Карпов". Сам Петр Карпов как-то под вечер явился насудно и объявил, что все могут идти на берег. Ремонт закончен. На другойдень члены комиссии с осмотром прошли по судну, после завтрака, шатаясь и сочень громкими голосами; главный инженер попал ногой между шлюпкой и трапом.Но его быстро вынули из воды, так что даже не успел намокнуть.

- Что, боитесь остаться? - спросил нас хозяин, когда увезли комиссию. -Кто не боится?

И хозяин лихо вздернул подбородком ввысь.

- Не должен бояться...

Гляжу, мой испанец вышагнул вперед:

- Я!

Не знаю почему, но и я сделал за ним шаг. Хозяин прищурился на нас испросил фамилии.

На другой день нас поставили к пристани под погрузку. Песку ужедостаточно взято было для балласта. Ну, пусть песок, это экономия. Но ящикис апельсинами, что подавали с берега в трюм, были что-то легковаты. Я хотелвзять один хотя бы апельсин, подорвал в трюме ящик, он оказался порожним. Яподорвал еще десятка три; только в четырех были апельсины. Я сказал об этомиспанцу. Он, по-моему, только обрадовался. Будто и не понял, что делостановится все темней и темней. Помощники капитана распоряжались погрузкой.Капитана мы все еще не видели.

Наконец был назначен день отхода. За сутки пригнали кочегаров. Испанецпришел, махая руками:

- Это разбойники и пьяницы. Я один за всех.

Однако пар подняли. Котлы текли, и пар шел от котлов, как из самовара.Два юрких механика поспевали всюду: они сами хватались за лопаты и кидалиуголь, потом мазали машину. К нашему удивлению, в четыре часа вечера машинадала пробные обороты.

Наконец пригнали матросов. Их было семеро. Шестеро из них были пьяны, ипятеро сейчас же сознались, что они природные дворники. То есть... Что "тоесть"? То есть после военной службы они ничем другим не занимались. Сюдапошли, соблазнившись деньгами. Какими? Они хныкали, пока не заснули.

Последним, за час до отхода, явился капитан. Это был толстенькийчеловек, ядовитый, грязненький. Глазки навыкате. Он ими вовсе не глядел влицо, а если вдруг упирался глазами в глаза, то глядел, как очумелый баран.И человек не знал: бросится ли он на него, или навек замрет, застекленеет всвоем взгляде, и потом не разбудишь?

Мы о нем ничего не успели услышать. Но только одно: когда он во времяотхода вышел на капитанский мостик, то с берега грянуло такое "га", что мыдолго не могли расслышать никакой команды. Мне все время хотелось выпрыгнутьна берег, но мне уже нельзя было бросить испанца.

Мы снялись под вечер. Испанец был на вахте внизу, в кочегарке. Мнезаступать вахту на руль через час. Я глядел с борта на огни в городе, курили сплевывал в воду. Было жутковато идти в море на такой посудине и с такойкомандой, но, признаться, меня забавляло: что же будет дальше? Я думал:зачем этот фальшивый груз?

И вдруг надо мной на мостике я услышал ругань. Сначала вполголоса,потом крик:

- Ну и гони его! В шею!

И по трапу скатился человек. Это был матрос. Следом за ним сбежал внизстарший помощник капитана. Было уже совсем темно. Он подскочил ко мневплотную, сгреб за плечо и зло тряс:

- А ты-то, ты можешь стоять на руле?

Это шипел он мне в лицо. Я крепче потянул папироску, огонек раздулся, ия увидел лицо, оскаленное от злости. Не лицо, а кулак.

- А конечно, - сказал я.

- Ну так марш, марш! - Он тянул меня, вцепившись в плечо. - Вахта?Какие вам еще вахты? По сто целковых на брата дают, а еще вахты!

- Ничего мне не известно, - говорил я.

Но мы были уже на мостике. Свет из нактоуза освещал лицо капитана - этоон сейчас стоял на руле.

- Так вот и держи: зюйд-ост шестьдесят три, - сказал капитан, когда явзялся за штурвал.

"Странный курс", - подумал я. Я знал, что груз адресован на Ялту, чтокурс наш должен быть приблизительно градусов на двадцать южнее. Неужелитакая поправка компаса?

Помощник стоял у меня за спиной и глядел через плечо, держу ли япароход на курсе. Через пять минут он сунул мне папиросу в рот:

- На, кури!

И сам поднес спичку. Он стал ходить по мостику.

Я заметил, что он задерживается иногда подолгу в правом углу.

Наконец я увидел, что он запрокидывает голову, а вот швырнул за бортбутылку.

"Что за плавучий кабак, - думал я, - рулевой с папироской, а вахтенныйштурман пьет на мостике прямо из горлышка!"

Я на минуту огляделся по сторонам: капитана уже не было.

Помощник подошел ко мне и над самым ухом сказал:

- Как же тебе не говорилось про сто рублей? - От него сильно разиловином. - Все равно получишь все.

Но в это время на мостик поднялся капитан. Я слышал, как помощник егоспросил:

- Так вы говорите - еще упал? А вон штиль какой стоит! Могут исутки-другие пройти.

Я понял, что они говорят про барометр. Мне слепил глаза свет изкомпаса, и я не видел впереди ничего, кроме ночи, но знал, что должен ужоткрыться Тендровский маяк. Он горит на конце низкой песчаной косы. Онатянется почти прямо на юг, сотни на полторы километров. Кроме кордоновпограничной стражи, ничего нет на этом песке. Редкий рыбак забредет сюда вэто время года.

- Дайте-ка мне бинокль, - услыхал я голос капитана. - Верно, верно -это Тендровский.

И я услышал, как зазвонил телеграф в машине. Машина сбавила ход итеперь еле слышно ворчала внизу.

- Право! - скомандовал капитан. Он подошел к компасу. - Еще право! Так!Так и держи.

Мы шли теперь малым ходом на юг, то есть вдоль Тендровской косы.

- Огни гасите, - сказал капитан.

Они с помощником ушли в штурманскую рубку. И до меня через открытуюдверь долетели слова:

- Именно, именно этим часом, на вашей вахте, так и запишите... Нет,вашей рукой должно быть записано в журнале: загорелся подшипник, кореннойподшипник... - Это говорил капитан. - Теперь старшего механика ко мне смашинным журналом.

Через две минуты механик был здесь.

- Принесли машинный журнал? - слышал я капитана из штурманской. -Пишите: загорелся подшипник. Что-о? Струсил? Пиши, а то полетишь у меня заборт... Нет, не я должен, твоей рукой должно быть написано. Писать! Ага,то-то! Покажи! Ты что ж это написал? Ах ты...

Механик быстро сбежал с трапа, как скатился. Я слышал, как капитантреснул журналом о стол, точно выстрелил.

- А, черт! Помарок же делать нельзя!

Я уже давно отстоял свои два часа, - часа три я уже стоял у штурвала.

- Ты отдохни, - сказал помощник. - Я постою. А ко мне пришли второго.

Я пошел вызывать второго штурмана на мостик. Он был грек, черный, какжук, маленький, на кривых ножках. Он вскочил с койки и затараторил куда-томне через плечо, как будто кто еще за мной стоял. Я даже не мог понять:по-русски это или по-гречески?

- Ой, голубчик, она ж лопнет сейчас, маты панайя, лопнет наша барка. Яуже не могу терпеть больше! - Он закрыл глаза и замотал головой. Я думал,она у него отлетит. - А, дьяволос! Когда же берег? Не знаешь? Я тоже незнаю, никто не знает. Хорошее дело. Ай, нет! Дело очень хорошее,очень-очень-очень может выйти хорошее дело. Ай, только надо берег, скорееберег! Ма, давай берег скорей! - Он топтался на месте. - Давай, давай!

Но тут резкий свисток с мостика и крик:

- Спирка!

Спирка замахал руками и, как был, в брюках и сетке на голое тело,покатился по палубе. Таких шулеров я видел в севастопольских бильярдных.

В кубрике все спали. Только двое под лампой дулись в затрепанные карты.В жестяном чайнике нашелся холодный чай. Я потянул из носика и пошел напалубу посидеть.

Тендровский маяк слабо мерцал направо за кормой. С мостика было слышно,как галдел грек и как покрикивал старший помощник:

- Ты правь, Спирка, а не махай руками. Держись хоть за штурвал,обезьяна!

Из кочегарского кубрика протопали четверо - смена. И через минутуиспанец уже сидел со мной рядом.

- Я бил их, механик тоже их бил. Они не могут кидать уголь, они немогут держать пар. Это не кочегары, это...

Я перебил его:

- Ты знаешь, куда мы идем?

- Нет. - Испанец стал глядеть по сторонам, как будто можно былоувидеть.

- И я не знаю. - И я ударил его кулаком по колену. - Понимаешь ты: этокабак плывет по морю. Кабак - ну, таверна, или как по-вашему?

И в тот же миг я вдруг отчетливо вспомнил треугольник из красных огнейна молу на мачте, когда мы выходили, - штормовое предупреждение. Закрылглаза на минуту и вспомнил, что вверх острием висели огни, - шторм сюго-запада.

- Ты дурак, и я дурак, - говорил я. - Ведь это корыто развалится, это жпесок, склеенный слюнями. Как он от хода не рассыплется в порошок!

- Я не можно никогда... - Испанец встал.

Встал и я. И тут заметил, что пароход чуть покачивает на зыби. Зыбь шлас правого борта, шла к юго-западу. Но ветра еще не было. Зыбь шла с моря,оттуда, где работала уже погода.

- Хозе, - сказал я испанцу на ухо. - Ты смотри за шлюпками с правогоборта, вон за теми, а я здесь. Они могут удрать и нас бросить, - я говорюпро начальство. Капитан, механики, помощники...

Нет, Хозе ничего не понял.

- Хозе! Сядь здесь и смотри, чтобы не подходили к шлюпкам. И сейчас жескажи мне. Я буду здесь.

Но Хозе хотелось пить. Я сказал, что принесу ему целый чайник воды.

Когда я вышел с чайником на палубу, уже махал в воде порывистый бойкийветерок. Он наскакивал, отступал, пробегал дальше. И вдруг задуло. С мостикапомощник свистел и кричал, чтобы я шел на руль. Там были уже капитан и обапомощника. Машина все так же работала малым ходом. Я оглянулся с мостикавдаль, назад - Тендровского маяка уже не было видно.

Я взялся за штурвал - курс был тот же: на юг.

- Лево! - крикнул капитан.

Я сильно положил руль. Пароход покатился влево, и теперь мы шли прямона восток, то есть прямехонько в берег, в эту песчаную косу, которую иднем-то за полкилометра иной раз не увидишь.

- Спирка! - крикнул капитан греку. - Пошел на лот!* Пошел, не болтатьмне!

Кто-то поднялся на мостик; я слышал, как он крикнул через ветер:

- Надо ходу больше, мы воду не успеваем качать!

- Вон отсюда! - крикнул капитан.

Зыбь теперь поддавала в корму справа. Я боялся, что каждую минуту можетлопнуть пополам наша жестянка, вода хлынет в машину, под нами взорвутсякотлы, и кашлянет нами "Погибель", как вареным горохом. Скорей бы к берегу!

- Стоп машина! - скомандовал капитан.

Зазвонил телеграф. Но машина наддала ходу.

- Дайте им по зубам! - заорал капитан.

И помощник скатился с трапа.

Через минуту машина стала.

- Спирка! Набрось! - закричал в рупор капитан. - Сколько? Не слышу!

Спирка взбежал с мокрым линем в руках.

- Двенадцать саженей! - крикнул Спирка. - Ну, ей-богу, двенадцать!Сейчас берег, честное слово, как я Спиро Тлевитис.

- Готовь якорь, - сказал капитан.

Но Спирка вернулся через минуту.

- Они все закачалися, капитан, они все как барашки, они рыгают, они немогут ничего, совсем...

- Молчать! - оборвал его капитан. - Зови из машины.

Ветер крепчал. Он уж рвал белые гребни валов. Наносило острый дождь; онбил в лицо, как свинцовой дробью.

- Бросай руль! - сказал мне капитан. - Найди людей, бей их аншпугом.Вывалить все четыре шлюпки за борт, приготовить к спуску!

Я бросился к испанцу. Хозе тянул из чайника воду и что-то жевал.

- Хозе, к шлюпкам! Бей их, скажи, что тонем.

Я вошел в кубрик, и меня едва не стошнило от вони.

- Вставай! Гибнем!

Многие сели на койках и глядели на меня, выпуча глаза. Но тошнить ихперестало.

- Все на палубу! Марш!

Они спрыгивали с коек; я толкал, бил их в шею. Они падали на мокрой,шатающейся палубе, вставали на четвереньки.

На баке, я слышал, громыхала цепь: видно, Спирка наладил дело, якорьготовит.

Кое-как добрались до шлюпок. Они лезли в них тут же, не вывалив их заборт. Я нашарил в шлюпке румпель и бил этих людей по чему приходилось. Этопривело их в чувство. Они теперь слушались и кое-как исполняли, что я велел.

На другом борту орудовал испанец с кочегарами. Мы возились уже споследней шлюпкой. Сколько всякого припаса было наложено в этих шлюпках! Тутгрохнула цепь - это отдали якорь. Теперь ничего не было слышно. Над нашимиголовами ревел пар, его выпускали из котлов: видно, боялись взрыва.

Теперь дело пошло легче: оба помощника и капитан помогали делу. Ябросил их на минуту, чтоб захватить из кубрика кое-что из моих вещей. Подороге я видел, как два механика освобождали запоры трюмов. В кубрике язастал Хозе. Он возился над своим сундучком, что-то выбирал оттуда. Лампаеще горела, и он подносил каждую вещь к лампе.

- Скорей! - крикнул я. - Они могут нас тут бросить.

- Я не можно... - Хозе улыбнулся.

- Пойдем! - Я дернул его за рукав.

Но он не спеша завязывал в узелок свои вещи. Ох, наконец он их завязал,надел узелок на локоть. Мы вышли. Команда уже сидела на шлюпках. Я боялся,что трудно будет спустить их с высокого борта. Но вода была теперь совсемблизко. "Погибель" быстро набирала воду. Пароход грузно переваливался наволне. Казалось, что меньше стало качать. Он стоял теперь носом к зыби.

Одну шлюпку уже спустили. Никто не греб, только один человек стоял накорме с веслом. Шлюпка быстро исчезла в темноте, в дожде. Мы с Хозе спустилипоследнюю; в ней кроме нас был Спирка и еще двое кочегаров. Мы отвалили повсем правилам. Спирка что-то городил, быстро, как молитву. Но я крикнул ему:"Молчать!" Он затих. Я успел глянуть на "Погибель": до борта оставалось небольше трех метров.

Нас несло штормовым ветром к берегу, это мы знали. Я правил сзадивеслом. Уговорились: при первом толчке о песок - всем в воду и подтащить,сколько можно, шлюпку вручную.

Мы уже слыхали, как рассыпался прибой в прибрежном песке. Зыбьстановилась мельче и круче. Вдруг я достал веслом дно.

- Готовсь! - заорал я.

Шлюпку ударило носом в песок, подбросило валом корму и вмиг повернуло.Мы едва успели выскочить, как следующий вал ударил ее в борт и опрокинул.Воды было по грудь.

- Бежим! - крикнул я и дернул за шиворот Хозе.

Я помнил, что он не умел плавать.

Нас поддало волной, повалило. Но мы уже стояли на четвереньках, и здесьбыло на локоть воды. Испанец хохотал и что-то кричал. Куда разбросалоостальных, я не видел. Через три минуты мы были уже на суше, то есть намокром песке. Но это был берег. Я стал гукать, свистеть. "Го! го! го!" -кричал Хозе. Нам было холодно в мокрой одежде на ветру. Дождя уже не было,но ветер остервенело рвал и облеплял нас мокрым, холодным платьем. Никто неподходил, не отзывался на наш крик.

- Черт с ними! - сказал я. - Утром увидим.

Мы отошли от воды. Зуб не попадал на зуб. Вдруг мы стали на коленирядом и, не сговариваясь, оба стали рыть песок. Мы накидали руками вал илегли за ним, прижавшись спинами друг к другу. Вал прикрывал нас от ветра.

Мы проснулись, когда совсем рассвело. Еле развели скрюченные ноги и обасейчас же поглядели на море. Желтый прибой все так же буравил берег, низкиетучи гнало от самого горизонта. Из воды, саженях в ста от берега, торчаличерные мачты "Погибели". Они, как две пики, направлены были на берег. Извалов временами показывалось жерло трубы, как открытый рот. Я глянул вдольберега - неподалеку из воды торчало белое дно нашей шлюпки: прибой занес еепеском, как метель снегом. Разбросанные ящики - наш груз - волны таскаливзад и вперед, кувыркали и били о песок. Испанец тыкал пальцем куда-то вдальи гоготал. Я присмотрелся: шалаш из брезента. Дым из него гнало ветром низкопо земле. Испанец дергал меня, чтоб идти. Но он глядел уже налево, и было начто: шагах в ста от нас у воды на корточках сидел человек. Он чем-то ковырялв воде.

- Апельсины! Ловит апельсины. Бежим!

Испанец закоченелыми ногами заковылял что было силы по песку. Но скоромы узнали капитана в этом человеке. У него что-то серое в руках. Теперьвидно: это книга. Ну ясно, это машинный журнал в парусиновом переплете, вмасляных пятнах. Я дернул испанца, чтобы говорил тише. Но за ревом прибоякапитан все равно нас не услышит. Я подошел совсем близко и присел накорточки. Капитан что-то подмывал морской водой на странице журнала. Наконецон крякнул, закрыл страницу и до половины окунул журнал в подоспевшуюзыбину.

- Теперь ол-райт! - сказал капитан. Он повернулся и увидел меня.

Хозе в десяти шагах стаскивал с себя мокрые ботинки. Капитан с минутуглядел на меня, выкатив глаза.

- Это откуда? Наши?

Он не знал в лицо своей команды.

А я молчал, ухмыляясь, и глядел на него снизу.

- Да кто ты есть? - крикнул капитан и шагнул ко мне.

Я молчал. Он сделал еще два шага. Но тут босиком подбежал Хозе.

Капитан глядел на него. Я помотал головой. Хозе понял и тоже молчал.

- Что вы за люди? Говорите, бестии! Говорите же!

Мы молчали. Хозе улыбнулся во весь рот. Игра ему понравилась.

- Тьфу! - плюнул капитан.

Он с журналом под мышкой зашагал прочь. Но вдруг круто поворотил назад.

- Что ты видел? - крикнул он мне. - А ты? А ты?

Капитан двигался на Хозе.

Хозе стал боком, скосив глаза на капитана. Тот насутулился и гляделостекленелым взглядом: неподвижным, пристальным. Он приоткрыл рот и сдвигалвсе ближе брови, весь подавшись вперед. Я глядел, что будет. Вдруг что-томелькнуло, и капитан опрокинулся навзничь. Чем и когда попал ему Хозе впереносицу? Я и сейчас сказать не могу. "Вот она, молния", - вспомнил я.Капитан не сразу очнулся. Наконец он сел на песок. Мы оба сидели противнего.

- Слушайте, - сказал он хрипло. - Не будем много говорить. Вы,наверное, двое из команды... кого недосчитались. Значит, никто не погиб. Всев порядке. - Он говорил просительно, как больной. - Вы, значит, и естьиспанец. - Он указал на Хозе. - А вы - рулевой. Ведь верно? Я вами оченьдоволен. Теперь никакой заботы, всего только - молчать. Вы, я вижу, на этомастера. Вот ему, - он указал на Хозе, - я даю триста рублей. - Капитанвыставил три пальца.

Хозе их поймал в кулак и завернул дудочкой; капитан вскрикнул.

- Мало? Поезжайте в Испанию - на триста рублей можно год пьянствовать.Там вино дешевое. И вам триста. И вы уезжайте себе подальше. Понимаете? Чеговы молчите? Не поедете?

И глаза его снова остекленели.

Он встал и пошел к палатке, оглянулся и крикнул коротко, кажется"ладно", - отнесло ветром.

Хозе хохотал. Он прыгал. Должно быть, чтобы согреться.

Мы выловили дюжины две апельсинов - их вынесло прибоем - и съели.Признаться, я трусил теперь идти к палатке. Нас очень просто могли сделатьутопленниками, погибшими при кораблекрушении. Я не говорил об этом Хозе, ато непременно полезет в драку.

Должно быть, было уже около полудня, когда слева показались подвода итрое верховых.

Это были пограничники.

Среди солдат на подводе сидел Спирка.

- Хлеб тоже везем! - кричал он нам с подводы. - Борщ немножко, и сейчаседем все на маяк.

Мы пошли за подводой. У Хозе за пазухой были апельсины. Солдаты сейчасже отрезали нам хлеба. По берегу против "Погибели" поставили часовых:"имущество потерпевших в море под непосредственным ее величества государыниимператрицы покровительством".

В палатке дворники кипятили чай на досках от ящиков. Солдаты провожалинас до маяка. Офицер слез с коня и шел рядом с капитаном. У капитана на лбубыл багровый кровоподтек. Офицер глядел и расспрашивал его про катастрофу.Дворники на расспросы солдат только хмыкали и жевали хлеб. Поздно ночью мыдобрались до Тендровского маяка, и о катастрофе полетела на берегтелеграмма. Наутро, если позволит погода, за нами придет катер.

У смотрителя на квартире офицер записывал показания капитана. В окномне видно было, как они переворачивали слипшиеся листы судового журнала.

Тут меня застал Спирка. Он тоже не ложился спать. Он взял меня под рукуи повел в сторону.

- Ну слушай: ну какую же пользу ты имеешь? Ты что же хочешь? Пятьсот?Я! Я! - бил себя в грудь Спирка. - Я, вот побей меня бог, не получаюпятисот. А ты тысячу хочешь? Ну, а что? Такой пароход - это хорошо, чтопогиб, ему так и надо. А? Нет, скажешь? Человек один пропал? Не пропал!Груз? Какой же был груз? Сам знаешь. Значит, хорошее все это дело. И зачемты хочешь, один ты, миллионы? Мириадес! А страховка - страховку хозяинполучает, а не капитан. Капитан не хозяин. Люди получают сто рублей иговорят "спасибо".

И Спирка остановился и снял шапку.

- А ведь вы двое всем делать хотите зло! Люди же тоже могут обижаться.Знаешь, если люди обижаются...

Он тараторил без умолку, и я понял, что надо быть начеку. Я не знал,куда делся Хозе.

- Ладно, мы подумаем, - сказал я и вырвался от него.

- Чего думать? - крикнул мне вдогонку грек. - Это можно сейчас. А томожет нехорошо выйти.

Я пошел искать Хозе. Дворники уже спали в сарае на полу. Среди них Хозене было. Я вышел на двор и вдруг ясно услышал голос испанца:

- О! Я не можно ничего...

Я поспешил на голос. Кто-то прошел мимо меня. Я оглянулся и в светеокна узнал фигуру капитана. Хозе стоял посреди двора и потягивался.

- Он мне говорил: "Возьми триста, а то тебе плохо будет". А я сказал...

Я слышал, что он сказал: на весь двор сказал.

Мы спали вдвоем на кухне смотрителя. Я лег под самой дверью на полу,припер дверь собой.

К полудню шторм стал стихать. За нами приполз катерок только к вечеру.На длинном буксире притащил шлюпку с харчами для маячных. Нас по пятичеловек подвозили на шлюпке. Катер снялся. На море не улеглось еще волнение,и катерок здорово качало на зыби. Порожняя шлюпка волоклась сзади и мешалаходу. Я хватился Хозе. Мне помнилось, он сел на лавку в каюте. Я всехспрашивал. Дворники проклятые опять все жевали что-то и только мычали. Ихскоро укачало. Капитан стоял рядом со шкипером и не хотел со мной говорить.Когда высаживались, я протиснулся к сходне, перебрал всех. Не было толькоХозе. Я тогда же ночью пошел в портовую полицию и заявил. Там сказали:

- Ну, значит, остался на маяке. Капитан список подал на всех людей,ничего не заявлял. Приходи утром.

Тогда я стал ругаться, требовать, чтобы сейчас же записали моипоказания, но в это время вошел портовый надзиратель.

- Это еще кто? А ну, документ? Нету? С парохода, говоришь, с погибшего?А ну, дайте-ка мне ихний список! Как, говоришь, твоя фамилия? Такого,братец, нет. Вон ты что за гусь! Гляди-ка, чего выдумал! Ай же и мастер! Спогибшего? Отвести! - крикнул он стражникам.

Мне вывернули карманы, сняли поясок и пропихнули в "холодную". На полухрапел какой-то пьяный.

Это капитану обошлось, конечно, дешевле трехсот рублей. Я сел в угол нацементный пол и, признаться, заплакал с досады.

Надо было мне взять и за испанца и за себя по триста рублей,тишком-ладком, а потом на суде грохнуть все.

Наутро я растолкал пьяного. Оказался - ломовой извозчик. Я емутолковал, чтобы всем говорил: "Одного человека, мол, утопили, а другого вполицию взяли".

Всю ему историю раза четыре пересказал. А он с похмелья только глазамихлопал, как сова.

Его вытолкали на улицу, а меня повели в тюрьму. Я был уверен, чтоиспанца кинули в море, пока мы на катере добирались. Плавать он не умеет,его за три сажени от берега утопить можно.

В тюрьме я ребятам рассказал, в чем дело. Мало кто верил, только сталименя звать "погибшим". А потом меня вызывал жандарм и спрашивал: не я лислесарь Храмцов Иван с Брянского завода, которого полиция ищет, - онпрокламации разбрасывал и бунтовал рабочих? Я говорил, что нет. А онговорит: "Погоди, дорогой, доберемся!"

Я уже второй месяц годил. Народу в камере сколько переменилось! Вдругкак-то привели новенького. У него сменка белья в газету завернута. Япопросил газетку. К окну, к решеткам. Вдруг, вижу, картинка, и нарисованпароход: лежит на боку, торчат труба и мачты из воды.

Потом читаю:

"ТРАГИЧЕСКАЯ КАТАСТРОФА"

Пароход "Петр Карпов", следуя по пути в Ялту, был застигнут свирепымюго-западным штормом и прижат к Тендровской косе. Машина не выгребала противурагана. От усиленной работы загорелся подшипник коренного вала. Были отданыоба якоря. Но силой шторма пароход все гнало на берег, и якоря сталисдавать. Распорядительность и хладнокровие капитана, старого, опытногоморяка, находчивость и удачные маневры среди разбушевавшейся стихии - всеэто не дало возникнуть обычной в этих случаях панике. Команда благополучнодостигла на шлюпках берега.

Авария произошла по стихийной причине. Судовой журнал - этот главныйдокумент корабля, беспристрастный свидетель его героической борьбы состихией - час за часом говорит нам, как боролось судно за свою жизнь ичесть. Машинный журнал говорит об этом размывами чернил по страницам,просоленным морской водой.

Многие записи нельзя разобрать. Но они подписаны самим морем.

Пароход шел первым рейсом после капитального ремонта с грузомапельсинов. Прибывшая на место гибели комиссия нашла пароход занесеннымпеском. Напором воздуха изнутри, при погружении парохода в воду, вырвалогрузовые люки, и груз частью оказался выброшенным на берег в виде обломковящиков и разбросанных апельсинов, частью же погребен песком. Груз былзастрахован в сумме 350 тысяч рублей".

Внизу был помещен портрет нашего капитана. Выражение на портрете былоблагородное и скорбное. Я даже не узнал его сначала.

Вот те и на! Не боятся даже в газетах печатать: "из капитальногоремонта", когда весь порт называл пароход "Погибелью". Но коли хозяинполучает 350 тысяч, то можно тысчонок пять бросить на подмазку. Комиссии зафальшивый осмотр он дал, агенту страхового общества дал, газетчикам дал...

Черт возьми! Не дал ли он еще кому надо, чтобы меня гноили по тюрьмам,пока я не сознаюсь, что я не матрос Николай Чумаченко, а слесарь с Брянскогозавода Иван Храмцов?

А не объявить ли, что я и есть Храмцов? Будет суд, на суде всерассказать. На суде уж не затрешь. Я посоветовался с одним рабочим, чтосидел в нашей камере, и он сказал:

- Чудак ты! Ты думаешь, они глупей тебя? Никакого тебе суда не дадут, апросто административным порядком сошлют тебя, знаешь, где в бане льдоммоются, снегом пару поддают. Там у тебя глаза от холоду лопнут. Суда ещезахотел! Гляди ты какой!

Я задавил в себе досаду. Но было - хоть об стенку головой! Тут случилсяв тюрьме тиф; попал я в больницу. Говорили, я бредил этой "Погибелью". Апотом слышно стало: кругом забастовки, тюрьму набили народом доверху. Сталоуж не до меня. Из больницы меня, полуживого, вытолкали за ворота. Одна былабумажка, что из-под следствия освобожден.

Нищим оборванцем добрался я до своего порта. Здесь товарищи мнепомогли. Сказали, что суд был, капитана оправдали. Дело у них сошло с рук.Испанца никто не знал, и такого не видели.

- А капитан?

- А он плавает на портовом буксире "Силач".

У меня, видно, рожу перекосило, потому что все стали говорить:

- Брось, мало насиделся?

Но я ничего не говорил.

Вечером я пошел в порт и стал ждать "Силача". Вот он подошел и сталкормой к пристани. Я узнал голос, он крикнул:

- Сходню ставь веселей!

Я прислонился к штабелю угля. В руке у меня был кусок фунтов в десять.Капитану дорога мимо меня, и народу сейчас мало. "Сейчас тебе, дракону,конец", - говорил я про себя. Вот он идет мимо фонаря, вот зашел в тень, и яв тени. Тьфу! За ним бегут двое.

- Господин капитан, Леонтий Андреич! Разрешите полтинничек. Ей-богу, мыж за вас! В счет получки, вот истинный Христос! - И уж совсем почти рядом сомной: - Мы ж зато молчим.

Знакомые голоса. Фу ты! Да это Афанасий с Яшкой. Они шли за ним иклянчили. Я пошел следом. Тут уж вышли на людное место, я бросил свой уголь.Капитан полез в карман, и я слышал, как он сказал:

- Последний раз, а то я вас уберу. Знаете?

Афанасий с Яшкой дошли до пивной и ввалились туда. Они сидели застоликом, когда я вошел. Они меня не узнали, так переменили меня тюрьма иболезнь. Я спросил кружку пива за гривенник и сел рядом. Из их разговора японял, что их взял служить капитан на "Силач", чтобы они помалкивали, и чтотеперь как бы в самом деле не был это последний полтинник, что они выудили укапитана. Потом они подвыпили, и Афанасий пьяным голосом кричал:

- Ей-богу, он хороший человек! Вот мы с тобой выпили, честное слово:сам живет и другим жить дает. А это он так. Пугает только. Надо же попугать.А он, ей-богу...

И вдруг он уставился на меня. Обернулся и Яшка и тоже выпучил глаза. Онеле сказал:

- Ты... живой?

Я скорее встал, кинул официанту гривенник и вышел. Может, они еще неповерили своим пьяным глазам. Нет, нет, все равно дурака я свалял! Онискажут капитану и уж за десятку, а не за полтинник, продадут ему меня.

Я ночевал теперь по ночлежкам, работал на сноске. Я решил переждать снеделю и снова пойти стать под углем.

И вот раз в ночлежке, когда все в полутьме уже засыпали и только в углушел гулкий разговор, вдруг слышу:

- Мне не можно...

Я так и подскочил: не может быть! Я крикнул на всю ночлежку:

- Машка!

Действительно, это был испанец. Он подбежал ко мне. Я не мог ничегоговорить. Я его ощупывал и ругал. Ласкательно ругал, но последними словами.Я не мог его разглядеть, было полутемно. Старики уже бранились, что мышумим.

Хозе начал вполголоса:

- Они спихнули меня с катера. Я не видел, кто сзади. Но я бил руками иногами. Я не боялся. Браво! Сзади это шлюпка на буксире! О! Я поймал шлюпку.Они не видели, что я влез туда. Я там лег. Они шлюпку оставили на якоре доутра, далеко от берега. Я видал ночной пароход. Они на нем уехали. Утром япопал на берег. Искал тебя до ночи. Значит, и ты уехал с ними. Так я думал.Я не видал капитана, как он уехал. Я б ему голову разбил, как горшок камнем.

Хозе уже говорил громко, но всем было забавно, как он говорил; многиеподнялись и подошли.

- У меня не было денег, не было документа, я в этом городе никого незнаю. Я пошел носить мешки на погрузку. Потом меня взяли на пароходугольщиком. Я думал, ты уехал с ними. Я здесь третий день. Я без места. Нетпаспорта. Консул говорит: "Ты эмигрант, пошел вон!" Я его хотел бить, такаяканалья!

Я не хотел говорить сейчас Хозе, что капитан здесь. Он бы началругаться, грозить, а тут кругом народ и непременно есть "лягаши", как вовсякой ночлежке. Завтра мы сидели бы за решеткой.

Я рассказал о себе. И мы заснули на одной койке.

Наутро я сказал Хозе, что капитан здесь, на буксире "Силач".

В ту же ночь мы стояли у штабеля угля. Мы слыхали, как стал "Силач" насвое место. Было пусто. Где-то по набережной шаркали пантуфлямигрузчики-турки, возвращаясь с работы. Я выглядывал из-за штабеля. Сердце моеколотилось. Вот он, капитан. Он в белом кителе. Да, и двое по бокам. Уодного в руке дубинка. Ого! С конвоем. Ну да: Яшка и Афанасий по бокам. Яшепнул Хозе:

- Их трое.

- Мне не можно... - и он прижал меня ближе к углю. - Идут!

И вдруг Хозе сказал что-то по-испански, вышел на середину и стал передкапитаном.

Они все трое остановились как вкопанные.

- Тебе... тебе чего? - сказал Яшка и завел назад дубинку.

Я подбежал с куском антрацита. Яшка попятился.

- А я живой! А! Капитан! - Испанец ударил себя кулаком в грудь. - ЯХозе-Мария Дамец.

Яшка замахнулся дубинкой. Я бросил изо всей силы в него углем, но угольпролетел мимо - Яшка уже лежал. Я видел, как капитан сунул руку в карман.Револьвер! Застрелит! Но "молния" - и капитан сел, расставив руки. Револьверзвякнул о мостовую. Афанасий бежал назад и выл на бегу длинной коровьейнотой. Я успел наступить ногой на револьвер.

Капитан вскочил - он хотел повернуться. Но Хозе поймал его за грудь.

Да... А потом мы бросили его, как тушу, на штабель. Яшка лежал молча.Мы пошли. Я слышал, что сзади топают несколько ног. Мы вошли в людное местои смешались с народом.

- Идем вон отсюда, из этого города, сейчас же! - говорил я испанцу.

- Ого! Мне не можно ничего...

- Тебе не можно, а мне нужно, и я боюсь один. Ты что же, меня непроводишь?

К утру мы были уже за тридцать пять верст, на берегу, у рыбаков. Тамвсегда всякого народу много толчется.

А что скажете: в полицию идти жаловаться? Или в суд подавать, можетбыть?