Новости Родителям Праздники Игротека Здоровье Библиотека Воспитание Развитие Форум
Популярные рубрики
Поиск
 

Павел Петрович Бажов

Рудяной перевал

Будто и недавно было, а стань считать, набежит близко шестидесятков, как привелось мне в первый раз услышать про этот рудянойперевал. Разговор вроде и маловажный, а запомнился накрепко. А теперьвот, как подольше на земле потоптался, вижу: не вовсе зря говорилось.Пожалуй, и нынешним молодым послушать это не в забаву.

Родитель мой из забойщиков был. На казенном руднике с молодыхлет руду долбил. Неподалеку от нашего завода тот рудник. Не больше семиверст по старой мере считалось. Тятя на неделе не по одному разу домойночевать прибегал, а в субботу вечером и весь воскресный день непременнодома.

Жили мы в ту пору, не похвалюсь, что вовсе хорошо, а все-такилучше многих соседей. Так подошлось, что в нашей семье работники седоками чуть не выравнялись. Отец еще не старый, мать в его же годах.Тоже в полной силе. А старший брат уж женился и в листобойном работуимел. Братова жена - не любил я ее за ехидство, не тем будь помянутапокойница - без дела сидеть не умела. Работница - не похаешь. Не вполных годах мы с сестренкой были. Ей четырнадцать стукнуло. Самая тапора, чтоб с малыми ребятами водиться. Ее в семье так нянькой и звали.Мне двенадцатый шел. Таких парнишек в нашей бытности величали малойподмогой. Невелика, понятно, подмога, а все-таки не один рот, сколько-тои руки значили: то, другое сделать могли, а ноги на посылках лучше, чему больших. Голых-то едоков у нас было только двое братовых ребятишек.Один грудной, а другой уж ходить стал.

При таком-то положении, ясное дело, семья отдышку получила, дане больно надолго. Мамоньке нашей нежданная боль прикинулась. Ктоговорил, ногу она наколола, кто опять сказывал, будто какой-то конскийволос впился, как она на пруду рубахи полоскала, а только нога сразупосинела, и мамоньку в жар бросило прямо до беспамятства. Фельдшерзаводский говорил, отнять надо ногу, а то смерть неминучая. По-теперешнему, может, так бы и сделали, а тогда ведь в потемках жили.Соседские старушонки в один голос твердили:

- Не слушай-ка, Парфеновна, фельдшера. Им ведь за то и деньгиплатят, чтоб резать. Рады человека изувечить. А ты подумай, как без ногижить. Пошли лучше за Бабанихой. Она тебе в пять либо десять бань всякуюболь выгонит. С большим понятием старуха.

Герасим с Авдотьей - это большак-то с женой-хоть молодые, а кэтому старушечьему разговору склонились. Нас с сестренкой никто испрашивать не подумал, да и что бы мы сказали, когда оба не в полныхгодах были.

Ну, пришла эта Бабаниха, занялась лечить, а через сутки мамонькаумерла. И так это вкруте обернулось, что отец прибежал с рудника, какона уж часовать стала. В большой обиде на нас родитель остался, что заним раньше не прибежали.

Похоронили мы мамоньку, и вся наша жизнь вразвал пошла. Тятя, нев пример прочим рудничным, на вино воздержанный был и тут себе ослабы недал, только домой стал ходить редко. В субботу когда прибежит, а ввоскресенье, как еще все спят, утянется на рудник. Раз вот так пришел,попарился в бане и говорит брату:

- Вот что, Герасим! Тоскливо мне в своей избе стало. В рудничнойказарме будто повеселее маленько, потому- там на людях. Правьтесь уж выс Авдотьей, как умеете, а мне домой ходить - только себя расстраивать.Из своих получек буду вам помогать, а вы здесь моих ребят не обижайте.

Тут надо сказать, что Авдотья после маменькиной смерти частенькона меня взъедаться стала: то ей неладно, другим не угодил. Да еще - наменя же и жалуется, а тятя меня строжит.

Мне такое слушать надоело. Я, как этот разговор при мне был, иговорю:

- Возьми меня, тятя, с собой на рудник!

Родитель оглядел меня, будто давно не видывал, подумал маленькои говорит:

- Ладное слово сказал. Так-то, может, и лучше. Парнишка уж немаленький. Чем по улице собак гонять да с Авдотьей ссориться, там хоть крудничному делу приобыкнешь.

Так я по двенадцатому году и попал на рудник, да и приобык кэтому делу, надо думать, до могилы. Седьмой десяток вот доходит, а я,сам видишь, хоть на стариковской работе, а при руднике. Смолоду сходилтолько в военную, отсчитал восемь годочков на персидской границе,погрелся на тамошнем солнышке и опять под землю прохлаждаться пошел. Вгражданскую тоже года два под ружьем был, пока колчаковцев из наших местне вытурили, а остальные годы все на рудниках. В разных, понятно,местах, а ремесло тятино - забойщик. По-старому умею и по-новому знаю.Как перфораторные молотки пошли, так мне первому директор эту машинудоверил:

- Получай, Иваныч! Покажи, что старые забойщики от нового нечураются.

И что ты думаешь? Доказал! В газете про меня печатали. Да ятеперь, хоть по старости от забоя отстранен, все новенькое, небеспокойся, понимаю: как, скажем, с врубовкой обходиться, как кровлюобрушить по-новому, чтобы сразу руду вагонами добывать. Да и как безэтого, коли тут мое коренное ремесло, по наследству от родителядосталось. Одна у нас с тятей забота была: как бы побольше из горыдобыть - себе заработать и людям полезное дать. А насчет того, что нашигоры оскудеть могут, у меня и думки не бывало. С первых годов, как врудничную казарму попал, понял это. По-ребячьи будто, а подумаешь, тактут и от правды немалая часть найдется.

Чтобы это понятнее было, сперва о старых порядках маленькорасскажу.

Про нынешних шахтеров вон говорят, что чище их никто не ходит,потому- каждый день, как из шахты, так в баню. А раньше не так велось.На три казармы была одна банешка, но топили ее только по субботам данакануне больших праздников. В будни, дескать, и без этого проживут. Даи банешка была вроде тех, какие при каждом хозяйстве по огородамставили. Чуть разве побольше. Человек тридцать, от силы пятьдесят, ввечер перемыться могут. Поневоле людям приходилось на стороне где-тобаню искать.

Об еде для рудничных у начальства тоже заботушки не было.Кормитесь сами, как кому причтется. Не то что столовой, а ипровиянтского амбара сами не держали и торгашей не допускали. Дажекабатчикам дороги не было. Боялись, надо думать, что тогда золото большебудет утекать к тайным купцам.

В рудничной казарме тоже сладкого немного было. С нынешнимиобщежитиями, небось, не сравнишь. Кроватей либо там тумбочек дацветочков никто тебе не наготовил, плакатов да портретов тоже неразвешали и об уборке не заботились. Казарменный дедко на этот счет такговорил:

- Мое дело печи зимами топить, баню по субботам готовить даприсматривать, чтоб кто вашим чем не покорыстовался, а чистотусамосильно наводите.

Ну, самосильно и наводили: свой сор соседям отгребали, а тенаоборот. Как вовсе невтерпеж станет, примутся все казарму подметать.Чистоты от этого мало прибавлялось, а пыли густо. Казарма, видишь, вродебольшого сарая. Из бревен все-таки, и пол деревянный, потому - места унас лесные, недорого дерево стоит. В сарае нары в два ряда и три большихпечи с очагами. Над очагами веревки, чтоб онучи сушить. Как все-торазвешают, столь ядреный душок пойдет, что теперь вспомнишь, и то мутит.Ну, зимами тепло было. Дедка казарменный не ленился печи топить, а вслучае и сами подбрасывали. На дрова рудничное начальство не скупилось.Всегда запас дров был. Теплом-то, может, они людей и держали. По моейпримете, немалое это дело - тепло-то. Придут вечером с работы - смотретьтошно. Что измазаны да промокли до нитки - это еще полгоря. Хуже, что задень всяк измотался на крепкой породе до краю. Того и гляди, свалится. Аразуются, разболокутся, сполоснут руки у рукомойника - сразу повеселеют,а похлебают горяченького либо хоть всухомятку пожуются - и вовсеотойдут. Без шуток-прибауток да разговоров разных спать не лягут.Конечно, и пустяковины всякой нагородят, что малолеткам и слушать негодится. Только и занятного много бывало. Если бы все это записать, такне одна бы, я думаю, книга вышла. А любопытнее всего приходилосьвечерами по субботам да по воскресеньям с утра, пока из завода неприбегут с кабацким зельем.

Тут, видишь, в чем разница была. В каждой казарме жило человекпо сту, а то и больше. Добрая половина из них заводские. Эти не то чтона праздники да воскресные дни, а и по будням, случалось, домой бегали.Пришлые, которые из дальних мест, тоже не привязаны сидели. Каждому надобыло себе провиянту на неделю запасти, кому, может, надобность былазолотишко смотнуть да испировать, дружков навестить. В субботу, глядишь,как подымутся из шахты, все и разбегутся. В казарме останется человекдесяток-полтора. Эти в баню сходят, попарятся и займутся всяк своимделом. Накопится за неделю-то. Кому надо рубахи в корыте перебрать, комуподметку подбить, латку поставить, пуговку пришить. Да мало ли найдется!Вот и сидят в казарме либо, когда погода дозволяет, кучатся у крылечка.Без разговору в таком разе не обходилось. Судили, о чем придется: прорудничные дела, про свое житейское. Иной раскошелится, так всю своюжизнь расскажет, а кто и сказку разведет. Вечерами, как из заводавинишка притащат, шумовато бывало. Порой и до драки доходило, а до тоговсе трезвые и разговор спокойный. Малолетков оберегали: за зряшные словаоговаривали.

Один вот такой разговор мне и запомнился. В нашей казарме вчисле прочих был рудобой Оноха. Работник из самых средственных. Какговорится, ни похвалить, ни похаять. Одна у него отличка была,заботился, чем внуки-правнуки жить будут, как тут леса повырубят, рыбуповыловят, дикого зверя перебьют и все богатство из земли добудут. Самеще вовсе молодой, а вот привязалась к нему эта забота. Его, понятно,уговаривали, а ему все неймется. По такой дурнинке ему кличку дали ОнохаПустоглазко. Он из наших заводских был и на праздники всегда домойбегал, а тут каким-то случаем остался. Ногу, должно, зашиб. Без тогоОноха не мог, чтоб про свое не поговорить. Он и принялся скулить:старики, дескать, комьями золото собирали, нам крупинки оставили, а чтобудет, как мы это остатнее выберем.

При разговоре случился старичок из соседней казармы. Забыл егопрозванье. Не то Квасков, не то Бражкин. От питейного как-то. Оно ему иподходило, потому как слабость имел. Из-за этого и в рудничную казармупопал. Раньше-то, сказывали, штегарем был, сам другим указывал, дасплоховал в чем-то перед хозяевами, его и перевели в простые рудобой.При крепостной поре это было - не откажешься, что велели, то и делай.Только и потом, как крепость отпала, он в том же званье остался. Видно,что мое же дело - привык к одному. Куда от него уйдешь? Рудничноеначальство не больно старика жаловало, а все-таки от работы неотказывало, видело: практикованный человек, полезный. А рудничныерабочие уважали, первым человеком по жильному золоту считали и в случаекакой заминки - нежданный пласт, скажем, подойдет, либо жила завихляет -всегда советовались со стариком.

Этот дедушко Квасков долго слушал онохино плетенье, потом иговорит:

- Эх, Оноха, Оноха, пустое твое око! Правильное тебе прозваньедали. Видишь, как дерево валят, а того не замечаешь, что на его местедесяток молоденьких подымается. Из них ведь и шест, и жердь, и бревнобудет. Про рыбу и говорить не надо. Кабы ее не ловить, так она оттесноты задыхаться бы в наших прудах стала. А дикого зверя выбьют, комуот того горе? Больше скота сохранится.

Оноха, понятно, не сдает.

- Ты, - спрашивает, - лучше скажи: откуда земельное богатствовозьмется, когда мы это все выберем? Тоже вырастет?

- На это, - отвечает, - скажу, что понятие твое о земельномбогатстве хуже, чем у малого ребенка. Да еще выдумываешь, чего сроду небывало.

Оноха в задор пошел:

- А ты докажи, что я выдумал! Ну-ка, докажи!

- Что, - отвечает, - тут доказывать, коли просто рассказать могуи свидетелей поставить. Говоришь вот, что старики комьями золотодобывали, а я на сорок годов раньше твоего к этому делу пришел, так самвидел эту добычу. Комышки в верховых пластах, верно, бывали, а на месяцвсе-таки сдача фунтами считалась, а мы теперь пудами сдаем. Про нынешнююсдачу все вы сами знаете, а про старую спросите у любого старика,который к этому делу касался. Всяк скажет, что и я: фунтами сдачусчитали. Редкость, когда за пуд выбежит.

Онохе податься некуда, а все за свое держится:

- Нет, ты скажи, что добывать будут, как мы эта твои пудывыберем.

- Сотнями, может, пудов месячную добычу считать станут.

- В котором это месте?

- Может, в этом самом. Видал, главная жила вглубь пошла? Мы заней спуститься боимся: с водой и теперь не пособились. Ну, а придумаютводоотлив половчей, тогда и подойдут вглубь, как по большой дороге.

- Когда еще такое будет! -посомневался Оноха.

- Это, - отвечает, - сказать не берусь, а только на моих памятяхв рудничном деле большая перемена случилась. Вспомнишь, так себе неверишь. Застал еще то время, как породу черемухой долбили. Лом такойбыл. Пудов на пятнадцать весом. Чтоб не одному браться, у него в ручкеразвилки были. Вот этакой штукой и долбили. Потом порохом рвать стали, атеперь, сам знаешь, динамитом расшибаем. Несравнимо с черемухой-то.Велика ли штука насос-подергуша, а и тот не везде был. На малых работахбадьей воду откачивали. Вот и сообрази, сколь податно у стариков работашла. Только тем и выкрывались, что когда комышек найдут. Не стольработой, сколь удачей брали. Да и много ли они мест знали!

Тут дед Квасков стал рассказывать, сколько на его памятяхоткрыли новых приисков и рудников, потом и говорит:

- И то помнить надо, что земельное богатство по-разномусчитается: что человеку больше надобно, то и дороже. Давно ли платину низа что считали, а ныне за нее в первую голову ловятся. Такое же может ис другим слупиться. Если дедовские отвалы перебрать, так много полезногонайдем, а внуки станут наши перебирать и подивятся, что мы самое дорогоев отброс пускали.

- Сказал тоже! - ворчит Оноха.

- Сказал, да не зря. Про платину я уж тебе говорил, а пропорошок, какой знающие при варке стали подсыпают, как думаешь? На моепонятие, он много дороже золота и платины, потому - для большого делаидет, и редко кто знает, где его искать, а он может, вот в этомголубеньком камешке. Вот и выходит, что земельное богатство не от горы,а от человека считать надо: до чего люди дойдут, то л в горе найдут. Ине в одном каком месте, а в разных да в каждом с особинкой, потому -рудяной перевал не одной силы бывает и по-разному закручивает.

Оноха и привязался к этому слову:

- Какой-такой рудяной перевал? Не малые дети мы, чтоб твоисказки слушать. Выдумываешь вовсе несуразное!

- Нет, - отвечает, - не выдумка, а могу на деле тебе показать.Возьмем, скажем, наши отвалы. Думаешь, так они навек голым камнем иостанутся? Как бы не так! Забрось-ка их на много лет, так и места непризнаешь. В ту вон субботу зашел я к сестре - за покойным АфонейМакаровым была, по Новой улице у них избушка. Сидим, разговариваем ссестрой... В это время прибежали из лесу две ее внучки, девчонки-подлетки, и хвалятся:

- Гляди, бабушка, полнехонька корзинка княженики!

Потом у меня спрашивают:

- Что это за место такое? В густом лесу набежали мы на горущку.Тоже вся лесом заросла, только лес помоложе. И до того эта горушкакрутая, что подняться трудно. Стали обходить и видим: в одном месте какпроход сделан и там полянка круглая. Горушкой она, как кольцом, опоясанаи вся усеяна княженикой.

По приметам я хоть понял, в котором это месте, а все-таки надругой день сходил, не поленился поглядеть эту горушку. Так и оказалось,как думал, - Климовский это рудник. Когда я еще парнишкой - был, тамтоже жильное золото добывали, шахта глубокая считалась, а отвалы -чистая галька. А тут, гляжу, откуда-то на отвалах земля взялась, и легвырос. Ровнячок сосна. Жердник уж перешла, до полного бревна недотянулась, а на мелкую постройку рубить можно. Шахта, конечно, сверхузабросана была жердником да чащей, чтобы какая скотина не завалилась, аникакого завала не видно. Все накрепко задернело, только в том месте,где шахта, бугорок маленький. Кто не знал про старый рудник, тот неподумает, что под полянкой шахта глубиной сажен на тридцать. И на всейэтой полянке княженика, а кругом нигде этой ягоды не найдешь. Вот иотгадай загадку, кто ее тут посеял и почему она на этом месте привилась?А по-моему, земля тут оказалась не такая, как за горушкой. Ну, а станькопаться в этих отвалах, наверняка найдешь такое, чего раньше в поминене бывало. Известно, в одном месте водой вымыло, ветром выдуло, в другомопять комом намыло да нанесло, где песок в камень сжало, где, наоборот,камень в песок раздавило. Выходит, было одно, стало другое, а котороедороже, об этом те рассудят, кому после нас это место перебиратьдоведется.

Только это верховой перевал. Его всякому, кто поохотится, можнопоглядеть. А есть низовой перевал...

Тут Оноха руками замахал: "Что еще скажешь! Слушать не охота!" -и убежал.

Все, которые тут сидели, посмеялись:

- Беги-ка, беги, раз в угол тебя дедко загнал! А ты, дедушка,рассказывай. Любопытно.

- Да тут, - говорит, - и рассказывать-то мало осталось. Слыхали,небось, про сады хозяйки горы, как там деревья меняются. Было синее,стало красное; было желтое, стало зеленое. Это хоть сказка, да не зрясложена. Пустоглазко, может, этого не разберет, а кто правильно глядит,тот и сам заметит, если ему случилось в горе немало годов поворочать.Скажем, на нашем руднике жила идет большим ручьем, а вдруг на нейпересечка. Откуда она взялась? И почему в пересечках разное находят? Поэтим пересечкам и видно, что земля не вовсе угомонилась. В нейпередвижка бывает. Рудяной перевал называется. После такого перевала,сказывают, в горе такое окажется, чего раньше не добывали. На старом вонруднике про такой случай старики рассказывали. Обвалилась штольня, а вконце-то люди были по забоям. Три человека. При крепостном положении,известно, не больно о человеке тужили. Воля, дескать, божья, иоткапывать не стали, а эти люди на другой день сами вышли и вовсе нетам, где рудничные работы велись. Так вот эти люди рассказывали, чтовидели этот рудяной перевал.

Сперва, как обвал случился, кинулись откапываться. Им ведьнеизвестно было, что вся штольня завалилась. Ну, намахались и чуют,дыханье спирать стало. Тут они поняли, что дело вовсе плохо, конецпришел. Пригорюнились, конечно: всякому ведь умирать неохота. Сидят,руки опустили, а дыханье вовсе спирать стало. Вдруг видят, в однойстороне запосверкивало, и огоньки разные: желтый, зеленый, красный,синий. Потом все они смешались, как радуга стала, только не дугой, авроде прямой просеки в гору. С час они на эту подземную работу глядели,а как стемнело, сразу почуяли, что дыханье облегчило. Рудобои привычныебыли, смекнули, что щель на волю открылась. Дай, думают, попытаем,нельзя ли и самим выбраться. Пошли. Щель вовсе широкая оказалась и многовыше человеческого роста. Дорожка, конечно, не больно гладкая, а все-таки вышли по ней в лес, почитай, в версте от рудника.

Рудничное начальство, как узнало об этом, первым делом занялосьпосмотреть, нет ли чего нового в этой щели. Оказалось, в тех же породахмного сурьмяной руды, а ее до той поры на рудниках никогда не добывали.Вот и смекай, к чему подземная радуга привела.

На этом разговор и кончился.

Из завода трое выпивших пришли, вина с собой притащили, угощатьстарика стали:

- Дедко, уважь! Выкушай от меня стаканчик!

Старик на это слабость имел, и речи другие пошли. Оноха и послеэтого разговора вздыхать не перестал. В ненастье, видно, родился, - непроняло его.

Только теперь, как начнет своим обычаем пристанывать, ему кто-нибудь непременно напомнит:

- Ты лучше скажи, как от дедушки Кваскова бегом убежал.

Оноха сердился, кричал:

- Нашли кого слушать! Самые пустые его речи! Ну, а мне и другимэтот разговор дедушки Кваскова в наученье пошел. Теперь, как погляжу дапослушаю, что у нас добывать стали, вспоминаю об этом разговоре. Насчетподземной радуги сомневаюсь. Может, она померещилась людям, как онизадыхаться стали. А насчет остального правильно старик говорил. Самвижу, что внукам и то понадобилось, на что мы вовсе не глядели.

Недавно вон мой дружок-горщик хвалился кварцевой галькой сослабым просветом. Пьезо-кварц называется. Дорогой, говорит, камешок, длярадио требуется. А я помню, тачками такую гальку на отвалы возил, потому- в огранку не шла и никому не требовалась.

А того правильнее - наши горы все дадут, что человекупонадобится. Смотри-ка ты, что вышло! За войну у нас как молодильныегоды по рудникам прошли - столько нового открыли, что и не сосчитаешь. Ине крошки какие, а запасы на большие годы. Как видно, рудяной перевалпрошел.

Не столь, может, в горе, сколько в людях: светлее жить стали,многое узнали, о чем нам, старикам, и не снилось. Ну, и орудия другая -не обушок с лопатой, а много способнее.

В этом, надо полагать, и есть главный перевал, после коего жизньпо-новому пошла.