Новости Родителям Праздники Игротека Здоровье Библиотека Воспитание Развитие Форум
Популярные рубрики
Поиск
 

Павел Петрович Бажов

Надпись на камне

Из года в год мы со своим школьным товарищем проводили начало летнегоотпуска в деревне Воздвиженке. Как покончим с экзаменами, так сейчас жетуда, чтоб успеть окунуться в прозрачную тишину горных озер вблизи Каслей,пока еще не налетели сюда шумливые люди с ружьями и суматошливымисобаками.

В Воздвиженке, на стекольном заводе, принадлежавшем тогда Злоказову, умоего товарища был дальний родственник, старик-одиночка Иван Никитич.Большую часть своей жизни он проработал столяром-модельщиком при цехехудожественного литья в Каслях, но под старость, неожиданно для всех своихзнакомых, переселился в Воздвиженку, где и работы по специальности небыло. О своем переезде старик говорил:

- Не до смерти же мне чугунными игрушками забавляться, пора и околосурьезного дела походить. А сурьезнее кабацкого разве найдешь. Гляди-ко,начисто всех споить желают. На любую деревню по три кабака открыли. Имошенства такого, как здесь, - весь свет обойди, - не найдешь. Вот илюбопытно на такое поближе поглядеть, на кабацких мастеров полюбоваться.

Потом, усмехнувшись, добавлял:

- Ну, и Синарское тут под боком, а оно мне любее всех наших озерпришлось.

Последнее, конечно, и было действительной причиной переселения. Нобыли и другие, о которых можно было догадываться.

У Ивана Никитича не задалась семейная жизнь. Жена, говорят, наредкость красавица, умерла совсем молодой, оставив двух дочерей. Дочериунаследовали редкую красоту матери и ее недуг. Чахоточные красавицы дожилидо совершеннолетия и одна за другой умерли, растревожив на всю жизнь неодин десяток молодых людей, которых сильно тянуло к окнам дома Никитича.

Это семейное несчастье, видно, и заставило старика покинуть насиженноеместо в Каслях и уйти в созерцательную жизнь рыбака с удочкой. Раньше,говорят, Никитич к числу рыбаков вовсе не принадлежал.

Сам старик, однако, об этом никогда не говорил. Держался он весело,бодро и не любил, когда кто-нибудь называл его дедушкой.

- Какой я тебе дедушка. Я еще молодой. Того и гляди, женюсь. Воттолько волосы на маковке отрастить осталось.

Говорилось это шутя, но все же с этим считались, и взрослые обычнозвали кум Никитич, а молодежь - дядя Ваня.

Слабостью дяди Вани была его привязанность к "ученым из простогонароду". Неважно, кто где учился: в фельдшерской школе или в уральскомгорном училище, в учительской семинарии или в торговой школе, лишь быучился и был "из простого звания". Таким Никитич готов был оказыватьуслуги, а кой-кому и денежную помочь. В его маленьком домике летом бывалонемало городской учащейся молодежи. Стоило побывать раз, и ты получалправо приехать "по знакомству" в любое время и располагаться у него, какдома, если даже хозяин был в отлучке. Ставилось лишь два условия. Старикне употреблял ничего спиртного и от посетителей требовал, "чтоб и духуэтого в моем доме не было". Кто не удовлетворял этому условию, с темНикитич "раззнакамливался" очень решительно и навсегда:

- Таких полон дом набить могу, да мне их не надо. Второе требованиебыло пустяковым: "Уходишь- ключ клади на место", то есть затыкай в щель,известную всей деревне, - около правого угла притолоки.

Таков был наш "знакомец" в Воздвиженке. Про дорогу от станцииПолдневая тогда говорилось:

- Верхом либо пешком - сердцу радость, на колесе - кишкам надрыв.

Мы, конечно, предпочитали пешеходный способ. Он же лучше подходил и кнашим финансам. Ноги свои ничего не стоят, а коли еще и сапоги снять, то ивовсе дешевка. Поэтому мы не стали обольщаться явно провокационнымиобещаниями станционных ямщиков "домчать в один часик" и сразу направилиськ лесу. Там вырезали по хорошей вересовой палке, разулись, вскинули свойбагаж вместе с сапогами на концы палок и зашагали по знакомой леснойдороге, богато вышитой фантастическими узорами высунувшихся из земликорней. Итти по такому узору было куда приятнее, чем ехать.

Сначала босые ноги чувствовали много острых углов и всякихшероховатостей, но скоро это прошло. На смену пришли другие ощущения:горячая ласка прогретого солнцем мелкого горного песку, освежающаявлажность глины, теплота узорчатых ковриков конотопа на дороге и мягкийподстил белой кашки по обочинам. Доцветали ландыши и лесные орхидеи, вовсю силу цвела земляника, по низинам виднелись кольца и петли глазастыхнезабудок, из сочной густой зелени взлетали петушки и курочки лесныхлилий. И над всем этим густой настой горного соснового бора и неуловимаямелодия музыки вершин.

Здоровым заводским парням, просидевшим зиму за учебой, и в возрастедвадцати лет доступна еще радость бегать по траве босиком. Мы икозликовали до самого озера Иткуль. Красивое озеро вовсе разнежило. Дажевысунувшаяся из воды серая громада Шайтан-камня в игре светотеней и блескеводной равнины кажется согретой. Как будто старый Шайтан только чтоокунулся каменным лицом в воду, по-стариковски добродушно усмехается иговорит:

- Ай-яй, тепло. Старым костям хорошо. До того разнежил Иткуль, чтосовсем было собрались остаться здесь на ночь, но потом передумали: "Завтрапраздничный день. Никитич наверняка будет свободен. Надо поторапливаться".

В Воздвиженку пришли как раз в то время, когда возвращалось с пастбищастадо коров. Старик Никитич оказался дома. Он стоял у шестка и подкладывалмелкие дровца под трехногий чугунок, в котором варилась уха.

- Вот и ладно - сразу к ушке, - обрадовался старик. - А я уж которыйдень вас поджидаю. Пора, думаю, этим, а колокольцы -не звенят. Едут, дадругие, и все не ко мне.

- Да мы пешком, Иван Никитич.

- Не слепой, поди-ко. Вижу, что булашек искупать надо. В ограде подпотоком в полубочье вода хорошая. Ополосните ноги-то, а я тем временем настол соберу. Оголодали, поди, за зиму, стосковались по рыбке?

Когда мы, умывшись и ополоснув ноги, пришли в избу, старик спросил:

- Чуете, сколь хорошо стало? - Потом наставительно добавил: - А поколокольцам не тужите. Пеший человек больше видит, да и примета однаесть...

- Какая?

- А такая... Кто к колокольцам привык, тот уж не рыболов и не охотник.Не самостоятельный совсем в этом деле. Здешним вон хозяевам уток-топальцем показывают и чуть рыбу на крючок не насаживают. Разве это охота?

Большая чашка густой, крепко поперченной ухи так быстро усохла, чтоНикитич спросил:

- Может, еще чугунок сварим? - Но мы отказались. - А коли сыты, таксейчас же спать. Часа через три разбужу.

Увидев, что мы вытаскиваем из дорожных сумок рыбацкие принадлежности,старик замахал руками.

- Ничего этого не надо. На всех у меня приготовлено, и окуней я ужподговорил. Хороших. Ваше дело только спать.

Следующий день, с восхода до заката, мы провели на озере. Погода былачудесная и клев хороший. По крайней мере таким он казался нам, хотяНикитич, видимо, не разделял этого взгляда.

- Молодь все идет. Не таких я подговаривал. По этому случаю даженесколько раз меняли место остановки. Мы пользовались переездами, чтобыпоплавать и понырять в хрустальной воде. Положение с клевом, однако, неизменялось. Везде он был сильный, даже излишне беспокойный, но шла мелочь.

- Поедем, нето, в дальнюю курейку. Не там ли мои окуни жируют? - решилНикитич, и наша лодка направилась в северо-западную часть озера. Здесьтоже не оказалось того руна, на какое рассчитывал попасть Никитич, затоместо тут было исключительной красоты.

Синарское озеро в своей строгой оправе камня и соснового бора все-такикажется довольно однообразным. И там, где каменная рама дает трещины,образуя заливы, переходящие в долочки, -там лучшие места. Строгая красотасосновых колоннад здесь разнообразится кудрявой, шумливой зеленьюольховника, черемушника и прочей "кареньги", как зовут здесь этот видчернолесья

Сосны, одна другой краше и ровнее, дойдя до спуска в ложок, как будтонарочито подтянулись, почистились от нижних сучьев. На иглистом скользкомподножии только черные точки расширенных шишек да редкие перистые былинки.Зато ниже, в ложке, плетень зелени. Тут и рослая осока, и "пуховые палки",и круглоголовая желтянка, и ребристые листья папоротника. Кажется даже,что деревьям не легко пробиться сквозь этот густой ковер низинных трав.Смешались и звуки. К торжественному полнозвучному звуку ворона на лету,какой можно слышать только в сосновом бору, примешиваются посвистываньеиволги и писк пичужек, не видных в густой зелени. И это смешение звуковкрасиво в своей пестроте, как узор восточной ткани. Не всегда разберешьрисунок, а чувствуешь в нем бодрость и радость.

В этом красивом уголке и решили делать привал. Сначала, как водится,разожгли костер, варили уху, кипятили чай, купались, валялись по траве, акончилось все это рассказом о жуткой были Синарского озера. Рассказчикомоказался Никитич, и, надо думать, неожиданно для себя. По крайней мерепотом, когда один из нас хотел еще о чем-то спросить, старик откровенносказал:

- Ой, парень, не береди. Не люблю этого разговору. Так уж это кслучаю пришлось.

Дело началось с того, что кто-то из нас углядел на береговом камне нето рисунок, не то орнамент.

На отшлифованном водой ребре камня отчетливо виден был лишь двойнойободок совершенно правильной овальной формы, как будто сделанный полекалу. В разных местах к овалу примыкал орнамент, образуя ручку и боковыеукрашения ручного зеркала. Все вместе давало рисунок озера как раз с тогоместа, где был наш привал. В верхней половине ободка можно было прочитатьфранцузские слова. Было ли что-нибудь в нижней половине овала, разобратьнельзя, - так все смылось. Затейливый орнамент, красивое очертание букв исовершенная форма овала - все это говорило, что рисунок и надпись сделаныопытной рукой гравера или художника.

- Иван Никитич, не знаешь, чей это рисунок?

- Где?

- Да вот здесь, на камне.

- Этого баловства у нас сколько хочешь. Который побывает, тот инаследит.

- Вырезано это!

- Вырежут, сделай одолженье! В Каслях-то при заводе чеканкой умеюторудовать. Что попросишь, то и сделают. На сходу недавно говорили, нельзяли как сократить. Да разве углядишь. Мало ли на озере народу перебывает. Акупцы вон нарочно нанимают, чтоб через камень про кого сплетню пустить,либо облаять.

- Да рисунок-то настоящий. Художником, видать, делан. А надпись по-французски.

- Художников при Каслинском заводе мало ли. Всяких языков люди бывали.

Выходило все рядовым, обыкновенным, не стоившим внимания. Тут же накамнях были и другие надписи, о которых так неодобрительно говорилНикитич. Инициалы в сердце, инициалы без сердца и прочая обывательскаямуть, переходившая порой в прямую мерзость.

Немного погодя Никитич, однако, спохватился.

- Постой. Где рисунок-то? По-французски, говоришь, написано? Уж нешарлова ли работа?

Поспешно подошел и стал рассматривать камень.

- По-русскому-то что будет? Надпись-то эта?

- Зеркало феи Севера. Фея у них вроде лесной богини.

- Так-так. Это он, стало быть, про наше озеро и про лешачиху.

Старик еще посмотрел на рисунок, провел пальцами по внутренней сторонеободка, как будто проверял правильность линии, и проговорил:

- Пожалуй, верно, что шарлова работа.

- Какой Шарлов?

- Да не Шарлов, а Шарло. Художник один был из французов. Убили еготут.

- Кто убил, за что?

- Давнее дело. В зотовскую еще пору было. Слыхали про Зотовых? Коли ужцарь их сослал за лютость, так ясно, какие были. Только Зотовы не однилютовали. Кто-то им помогал. Слуги, значит, верные, зотовские псы.

- Вот в это время и жил в Каслях художник Шарле. То ли он отфранцузского нашествия остался, то ли нарочно его выписали, про то незнаю. Только работал он по-вольному и жалованье получал по договору. Былон, сказывают, еще молодой, красивый, только здоровья слабого, а по своемуделу мастер. Одному-то молодому тоскливо, он и присмотрел себе девушку изнаших каслинских. Ему бы первым делом надо было ее из крепости выкупить,да денег, видно, не лишка было, и порядков тогдашних не знал. А зотовскиеприспешники обнадежили:

- Пустое дело. Потом выкупишь.

Он и понадеялся на эти слова, да и женился. Зотовским это и надо.Только сперва виду не показали. Живет француз с молодой женой, по прежнемуположению жалованье получает, никто их не тревожит. К году-то у нихребеночек родился. С ребенком мать и вовсе расцвела, - кровь с молокомстала. А француз ее одевал по-господски. Ну, она и вовсе заметная сталапротив других заводских женщин.

Тут у них беда и пришла. Углядел ее - шарлову-то жену - главныйзотовский палач, подозвал и спрашивает;

- Ты чья?

Она уж попривыкла к жизни на воле, спокойненько отвечает: жена-дефранцуза-художника. Палач и говорит:

- Ты вот что. Приходи-ка сегодня вечером ко мне. Прибраться надовдовому человеку. Да, смотри, не забудь, а то велю силой привести.

Незадолго перед тем он, и верно, овдовел. Забил, сказывают, свою жену.Девушкам, которые попригожее, да и молодым мужним женам чистое горе: какуюуглядит, ту и тащит к себе. Ну, шарлова жена, конечно, не пошла, мужусказала. Тот загорячился, к самому Зотову побежал жаловаться:

- Как он смеет - это палач-то моей жене такие слова говорить. Я с нейв церкви закон принял, дитя у нас есть.

Говорил по-нашему-то плохо. Только и можно было разобрать- закон дазакон. Зотов слушал-слушал, но ничего.

То ли нужен ему был этот художник Шарло, то ли стих добрый нашел.Погрозил только тростью, да и говорит:

- Вот тебе закон. Запомни хорошенько. Никакой у тебя жены нет, апоставлена для услуг крепостная девка. Будешь хорошо по своей работестараться - пускай живет, а чуть неладно - отберу с ребенчишком вместе,потому как он тоже крепостной. А что в церкви тебя венчали, так это дляпотехи. Ты вовсе и веры не нашей, и женитьба твоя в книгах церковных незаписана. Понял? А пока живи, никто тебя не заденет.

Шарло, конечно, приуныл, а сам думает, - не может того быть, чтоб женус дитем от живого мужа отобрать. Взял да и написал какому-то своемузнакомцу в Петербург, посоветоваться с ним хотел. Ну, у Зотова вездекуплено было. Письмо это перехватили да Зотову в руки, хоть по-французскиписано, а разобрали. Зотов сейчас же француза к себе потребовал, да иговорит:

- Сегодня вечером сведи свою девку приказчику. Ему теперь ее вуслуженье передал, а ребенка можешь себе оставить.

Шарло хоть слабый человек, а тут заартачился, крик поднял. Его,понятно, на пожарну сволокли да так ухлестали, что он ни рукой, ни ногой.Потом за женой пришли. Жена у Шарла крепкая попалась, заводской корешок,не сразу ее обломаешь, - руками и ногами отбиваться стала. Ну, все-таки ееуволокли к приказчику - палачу-то этому, который всему делу заводчикоказался.

Как у них там с этим палачом было, не знаю. Совсем с той поры баба какв воду канула. Может, взаперти ее держали, голодом морили. Шарло между темотлежался и сразу в бега пустился. Расчет имел до Питера добраться. АЗотову это, видно, сильно не с руки: все-таки чужестранный человек, как быотвечать за него не пришлось. Зотов и велел обложить все леса и дороги. АШарло далеко-то и не ушел. В лесу около этого озера жил. Любил онСинарское озеро. Раньше, когда еще беда не стряслась, часто сюда бегивал.Когда и с женой приезжал. Место тут знал хорошо, вот его и не могли найти.Говорили, что лешачиха глаза отводила, а может, просто кто и видел, да невидел. Худого людям Шарло не делал, кто станет его выдавать. Так бы его ине нашли заводские ищейки, кабы он сам себя не оказал. Увидел своегообидчика, да и пальнул в него из пистолетика. Ну, а какой он стрелок.Палач живо подмял его, прикрутил веревками к дереву и скорей в Касли -Зотову сказать, что нашел беглого художника. Зотов сам поехал поглядеть,точно ли Шарло, не выдумывает ли палач, чтоб заботу отвести от себя.Приехали к месту, а там никого. Палач дивится.

- И впрямь, - говорит, - ему лешачиха помогает!

Ну, Зотов не из таких был, чтоб его лешачихой испугать, настрогонаказал своему приспешнику:

- Ты лешачиху-то дуракам оставь, а мне подай Шарла, живого илимертвого, а так, чтоб я посмотреть на него мог. Не найдешь, самого запорю!Ищи хорошенько. Тут он, по всему видать. Да один-то, смотри, не рыскай полесу и много людей тоже не бери, чтоб видоков лишних не было.

С этого дня палач с двумя объездчиками и охотился на Шарла, как назверя. Уследили-таки, поймали. Опять приехал сам Зотов, поглядел и далприказ кончить так, чтоб узнать человека нельзя было.

Вскоре по заводу и деревням разговор прошел, что на берегу Синарскогонашли неизвестного убитого человека. Следствие приехало, народ согнали, -не признает ли кто убитого? А как признать, коли все лицо в лепешкуразбито и одежи никакой. По волосам, говорят, признать можно было.Заметные они были, - срыжа-черные. Да разве кто скажет? Боялись, поди-ко.

Кончилось это дело, а тут оба объездчика, которые с палачом Шарлавыслеживали, потерялись. Их сильно и не искали. Видно, большой надобностив них не было. Объявили их беглыми, послали, куда надо, розыскные бумажки,только и всего. Ну, а потом и главного зотовского палача не стало. Нестало и не стало, и следов нет. Зотов тогда опять велел весь лес и дорогиобыскать. Потом и по озерам с неводами пошли. Из нашего Синарского всехтроих и вытащили. По разным местам с камнями спущены оказались.

Объездчики, видать, убиты нежданным нападом: один ножом в спину противсамого сердца, другой - пулей в затылок. Ну, а у этого доверенногозотовского палача по-другому. Лицо у него не задето. Сразу признать можно.Зато на спине живого места не осталось. Видно, что прутьями его забивали,и не один либо двое, а навалом хлестали. Кто это сделал конец зотовскомупалачу, так и не дознались, за всех ответила шарлова жена. Ее Зотов велелтут, у Синарского, намертво кнутьями бить.

- Сказывай, - кричит, - кого подговаривала? А кого она моглаподговаривать, коли запертой сидела. С той поры, как ее от мужа увели,она, может, и людей-то посторонних не видала... Как тень, сказывают,стала.

Не выдержала, конечно, женщина, умерла, а девчоночку ихнюю добрые людивоспитали. Выросла она, замуж за нашего заводского вышла, да недолгопрожила, и тоже девчоночку после себя оставила. Моей-то покойной жене эташарлова дочь бабкой доводилась. От жены я и слыхал эту побывальщину.Песенку моя покойница певала про Шарла-то, как он на чужой стороне черезлюбовь пострадал. Жалостливые такие слова, нежные, только я их забыл.

Домой возвращались по потемкам. Зеркало уральской феи под лунойотливало холодным, мертвенным блеском. Пугали неожиданные всплески крупнойрыбы. В них, в этих всплесках, чудились отголоски той звериной жизни, окоторой только что рассказывал старый Никитич. Так же вот взметнуласьщука, и не стало веселой серебряной рыбки - неведомого французскогохудожника, от которого осталось лишь имя Шарль, и то переделанное наШарло.

Обратную дорогу молчали. Только Никитич, отвечая, видимо, на своимысли, проговорил;

- Недолговекие они... Кровь слабая...