Новости Родителям Праздники Игротека Здоровье Библиотека Воспитание Развитие Форум
Популярные рубрики
Поиск
 

Павел Петрович Бажов

Тяжелая витушка

Это про мою-то витушку? Как я богатым был да денежки профурил?Слыхали, видно, от отцов? Посмеяться, гляжу, над старичком охота? Эх вы,пересмешники. А ведь было. Вправду было. И ровно недавно, а как соносталось. Иное, поди, и вовсе забыл. Шибко, вишь, память-то свою промывалв ту пору... Чуть с головой не умыл. Где все помнить!

С воли это, слышь-ко, началось.

Ее - волю эту - у нас на прииске начальство прикрыть хотело. Подеревням разговор прошел, а мы и слыхом не слыхали. Только та заметка ибыла, что в завод на побывку отпускать не стали. Хоть того нужнеечеловеку, - один ответ - нельзя. И пришлых на прииск принимать не стали.

Что, думаем, за притча? Раньше сколь хочешь со стороны брали, а теперьне надо? И нас что-то крепко держат?

А прииск в глухом месте был. Под Васькиной горой в лесу. Давно тотприиск бросили. Там, сказывали, не то дикой огонь, не то синюхаобъявилась. Это уж не знаю. Дикому огню по здешним местам ровно бы недолжно быть, а синюха - это бывает. Ну, не в том дело... Прикрыли, говорю,тот прииск под Васькиной горой, а тогда бойко работали, и золотишко шлововсе ладно. Народу, конечно, порядком нагнано было, и все из нашихзаводских. Вот приисковско начальство, видно, и думало:

"Откуда им узнать, коли никого домой не отпущать и со стороны народ небрать. Пусть-ко по-старому работают. Нам так-то привычнее".

Только разве народ не дойдет? Узнали и зашумели:

- Как так? Всем воля, а нам нет.

Начальство нашло отговорку:

- В церквах, - говорят, - волю читают, а у нас где? У бочки, что ли?

Кабака, вишь, настоящего на прииске не было, а винну бочку казнадержала. Заботилась, значит, как бы кто копейку домой не унес. У этойвинной бочки, конечно, всякого бывало... На то и намекали. Насмехповернуть им охота пришла. Только народу какой смех. Шумят, таку беду,кричат:

- Читай сейчас, а то все с прииска уйдем в завод волю слушать.

Начальству делать нечего - притащили бумагу, давай вычитывать. Даразве поймешь у них, что нагорожено? Дознаваться стали, что да как? Пропашню первым делом, про леса, про пески тоже - как с ними? Начальство иговорит - пашни по нашим местам взять неоткуда, леса и пески завладельцем, а за избы свои да за огородишки вам платить причтется.

Так и удумано было, только никто тому не поверил.

Я тогда уж мужик вовсе на возрасте был, а про волю-то услышал, шумлюбольше всех.

- Мошенство, - кричу, - это! Не может такого быть! Аида, ребята, вПолеву! Там разберем, как надо. Что этих слушать-то!

Другие тоже не молчат. Приисковский смотритель - ох, язва был, аласкобай! - тогда и говорит:

- Ваше дело, ребятушки, ваше дело. Вольные вы теперь. Куда захотели -туда и пошли. Нас не обессудьте - обратно принимать не станем. Дружкамсвоим тоже весточку подадим, чтобы остерегались вас на работу брать. Мыведь тоже, поди-ко, вольные - не всякого примать станем, а кого нам любо.В этом не обессудьте!

Это он, конечно, с хитростью так-то говорил. По закону другоевыходило. Заводская земля, поди-ко, не на-вовсе барам отдавалась, а поусловию, чтоб, значит, всякому заводскому жителю какая ни на естьзаводская работа была предоставлена. Только разве кто про эту штуку зналпо тому времени? Вот смотритель и припугнул, - работы, дескать, давать небудем, чем тогда жить станете?

Тут иные посмякли, а кто помоложе да погорячее - на своем остались:ушли с прииска. И я в том числе. Пришли домой и первым делом про волюспрашивать стали. Ну, нам и обсказали:

- Эта, дескать, царская воля, как, напримерно, у человека на головеплешь,- блестит, а уколупнуть нечего.

Мы видим - верно, вроде того выходит. Все ж таки испировали маленько."Хоть, - думаем, - спина не так отвечать будет". Того и не смекнули, чтобрюхо погонит, так заневолю спину подставишь.

Пропились, конечно, до крошки, а кусать всякому надо. Что делать, колиу тебя ни скота, ни живота, а ремесло одно - землю перебуторивать.

Мне это смолоду досталось. В ваши-то годы я вон там на Гумешках рудуразбирал. Порядок такой был - чуть в какой семье парнишко от землиподымается, так его и гонят на Гумешки.

- Самое, сказывают, ребячье дело камешки разбирать. Заместо игры!

Вот и попал я на эти игрушки. По времени и в гору спустили. Руднишныйнадзиратель рассудил:

- Подрос парнишко. Пора ему с тачкой побегать.

Счастье мое, что к добрым бергалам попадал. Ни одного не похаю.Жалели нашего брата, молоденьких. Сколь можно, конечно, по тем временам.Колотушки там либо волосянки - это вместо пряников считалось, а под плетьни разу не подводили. И за то им спасибо.

Еще подрос - дали кайлу да лом, клинья да молот, долота разные.

- Поиграй-ко, позабавься!

И довольно я позабавился. Медну хозяйку хоть видеть не довелось, адуху ее сладкого нанюхался, наглотался. В Гумешках-то дух такой был -поначалу будто сластит, а глотнешь - продыхнуть не можешь. Ну, как отсерянки. Там, вишь, серы-то много в руде было. От этого духу да от игрушеку меня нездоровье сделалось. Тут уж покойный отец стал руднишноеначальство упрашивать:

- Приставьте вы моего-то парня куда полегче. Вовсе он нездоровый стал.Того и гляди - умрет, а двадцати трех ему нету.

С той поры меня по рудникам да приискам и стали гонять.

Тут, дескать, привольно. Дождичком вымочит - солнышком высушит, асолнышка не случится - тоже не развалится.

В наших местах, известно, руду вразнос добывают, сверху берут. Так-точеловеку вольготнее, только мне не часто это приходилось. Больше в землюже загоняли. Такая, видно, моя доля пришлась.

- Ты, - говорят, - к этому привычный. На Гумешках вон сколь глубоко, аздесь что. Самая по тебе работа.

Так я всю жизнь в земле и скребся, как крот какой. Ну, в этом делепонимать стал, а больше-то и нет ничего. Вот и думаю: "Некуда мнеподаться, кроме как в землю".

Только приисковому смотрителю тоже покориться неохота - на старое-томесто итти, а в гору и вовсе желанья нет. С молодых лет наигрался там, дагляжу, - и другие из горы повыскакали. Куда вовсе несвышно лезут, лишь быне в гору. Вот она какая сладкая была! Никому неохота туда по волеспуститься. Выработка-то сразу убавилась. Зовут туда, заработок обещаютполучше, а люди в сторону глядят.

Потом один по одному собираться стали на Гумешки и в гору полезли.Сказывают - еще там хуже стало, потому - вода силу взяла. В откачке-то,видишь, большая остановка случилась, ну, вода и взяла волю. Только назаработок не жалуются. Против других-то мест вовсе ладно приходится. Инойв кабаке и прихвастнет. Сыпнет на стойку пятаков, да и приговаривает:

- Хоть из мокрого места добыты, а денежки сухонькие да звонкие!

Гумешки, известно, для барского кармана самым прибыльным местомсчитались. Их и старались сохранить. Всяко туда народ заманивали и наплату не скупились.

Ну, я все-таки крепился.

- Нахлебался сладкого. Не пойду в гору, хоть золотом осыпь! Не пойду ине пойду!

И жена меня к этому не понуждала, попутные слова говорила:

- Не ребятишки у нас. Без горы проживем как-нибудь.

Только говорить-то это легко, а как поесть нечего, так всякомуневесело станет. Продержал этак-то с месяц, вижу - вовсе туго пришлось:работы никакой, и куска нет. Что делать? Либо поклониться приисковскомусмотрителю, от которого ушел, либо -в гору спускаться. Думал-думал, на торешился:

- Пойду в гору.

Тут и навернулся ко мне кособродский один, Максимко Зюзев. Дружок недружок, а знакомец. Случалось, в одном месте рабатывали. Тоже мужик вовсевозрастной, седой волос пускать стал. Ну, те разговоры, други разговоры,потом он и говорит:

- Давай-ко, Василий, станем на себя стараться. Не вспучишь их - казну-то! А нам, может, фартнет. Струментишко нехитрый. Не обробим себя - и тоне беда. Попытаем, давай!

Понимал я, к чему это гласит. Про меня, вишь, люди-то говорили - этот,дескать, сроду в земле роется, знает, что где положено. То, видно, Зюзеваи заохотило со мной искать. Подумал-подумал я, да и говорю:

- Ладно, нето. Попытаем, в котором месте наш фарт лежит.

Указал, конечно, местичко, заявку в конторе сделали, стали дудку бить.Песок пошел подходящий... Вовсе биться можно, даром что в контору за самыйпустяк золото сдавали. Только Зюзеву все мало. Он, вишь, из скоробогатых.Покажи ему место, чтобы сразу разбогатеть. Я ему сперва по совести:

- Это, мол, и есть доброе место. Надо только не все золото конторесдавать, а часть купцам. Тогда и вовсе ладно будет.

Зюзев про это и слышать не хочет, - боится. Да еще дался ему какой-тосеребряный олень. Все меня спрашивает - не видал ли? Он будто ходитблизко, видели его люди. Там вот и надо копать, где тот олень ходил. Яуговаривал Максимка не один раз:

- Какой олень по нашим местам? Тут только козлы да сохаты.

Максимко все ж таки мне не верит, думает, - не сказываю. А я всамделеоленя за пустяк считал. На змею, на ту надеялся маленько, на иней тоже.Примечал змеиные гнезда, места тоже, на коих иней не держится. Это было, ана оленя вовсе не надеялся. На этом мы и разъехались. Максимко своекричит, я свое. Рассорка вышла.

Тут он меня и укорил:

- Мой хлеб ешь!

Я не стерпел, конечно:

- Как твой, коли с утра до ночи в земле молочусь.

Он и давай высчитывать, и все на кривой аршин. Сколь мы от конторы зазолото получили - от половины отперся, а сколь мне давал - то вдвоевыросло. Плюнул я тут:

- Оставайся, лавка с товаром!

Взял лопату и пошел, а он кричит, всяко хает мое место:

- Часу не останусь! Кому нужно пустое место!

Тогда я и говорю:

- Коли так, сам тут останусь.

Максимко давай надо мной смеяться:

- Чем ты без меня держаться будешь? Свое-то я сейчас увезу. Другихдураков, кои бы тебя кормить стали, не найдешь. Всем скажу, какое тутбогатство. Сиди один на голой-то дудке.

"Погоди,- думаю,- кошкин сын, докажу я тебе!"

Пришел домой, побегал по своим дружкам, перехватил того-другого иговорю жене:

- Собирайся на прииск. Подымать будешь.

Нонешняя-то старуха у меня другая. Так уж, для домашности ее взял, атогда у меня жена настоящая была. Смолоду женился, вместе горе мыкали.Славная она у меня была и в рудничном деле бывалая.

- Ладно,- отвечает.

Пришли мы к дудке, а Максимко вовсе ее оголил. Скажи, жердник был... яже и рубил... Так он и этот жердник уволок. Подивился я, до чего вредныйчеловечишко. Ну, наладил мало-мало. Стали ковыряться. Промыли - ладно. АМаксимко наславил, видно, что пустое место. Оленя своего искать стал. Нашеместо и обегают. Двоем с женой тут и скребся. Нам это наруку. Да еще из-заэтого Максимка укрепился я - в кабак ни ногой. Покориться-то было неохота,что единого дня не продержусь. И место новенькое нашел, куда золотишкосдавать.

Орленым-то, слышь-ко, ястребкам, кои тайной продажей промышляли, сопаской сдавать приходилось. Они понимали сорт. Углядят - ладно мужикнесет, сами на то место заявку сделают, либо обрежут со всех -сторон, а тои вовсе выживут. Вот я и нашел нового купца. Шибко он жадный был, а силнастоящих еще не было. Кабак, конечно, содержал - тесть у него там сидел -при доме амбар со всякой мелочью, тут же и мясом торговал и по ярмаркамездил. Однем словом, свет бы захватил, кабы руки подольше. К этому купцу яи стал понашивать. Он понимал, как золото от припою отличить, а настоящесорт понять где же! Привычку на это надо иметь и глаз не такой. Тутнутряной глаз требуется, который в нутро глядит, а у этого купца верховойглаз - во все стороны. Где такому сорт золота узнать! Да и побаивался он.

- Ты, - говорит, - Василий, не скажи кому, что мне золото сдаешь. Непривык я к этому. Сибирью такие дела пахнут.

Про то не сказывал, чем барыши пахли, а, видать, неплохо. Разохотилоего. Никогда отказу не было, и в цене без большой прижимки, и расчет безмошенства. Это все мне подходило, - сдавал ему помаленьку. Так бы, может.мы с женой и вовсе жителями стали, не хуже других век прожили, да тут этавитушка и подвернулась.

Как сейчас помню. Накануне Здвиженья было. Баба кричит мне в дудку:

- Будет тебе, Василий. Праздник, поди-ко, завтра. Прибраться надо.Пойдем домой поскорее.

Песок у меня вовсе крепкий, чисто камень. Намахался я и думаю: "Верно,хватит..." Размахнулся для последнего разу покрепче, а кайло-то у меня изадержалось, - как под камень попало. Вышатывать стал - не выходит. Рванулво всю силу на себя, мне в праву ногу и стукнуло, да так, что хоть крикомкричи. Как отошла маленько боль, я и полюбопытствовал - что за каменьтакой? Взял в руку. Мать ты моя! Золото. Как вот витушка праздничная,только против хлебной много тяжелее. Сверху вроде завитками вышло, аисподка гладкая, только чутешные опупышки на ней, как рукой оглажены.Сколь его тут?

Про ногу сразу забыл. Кричу: "Подымай, Маринша!" Она, не того слова,вымахнула, а я вовсе как дурак стал. Смеюсь это да давай-ка ее обнимать -это жену-то.

Она спрашивает:

- Что ты, Алексеич?

Я тогда и показал:

- Гляди!

- Ну, что? Вижу - камень какой-то...

- Держи!

Она думала - небольшой камешок, не сторожится, а как подал, так у нейрука вниз и поехала. Побелела тут моя Маринушка и, даром что кругом лес,шепотом спросила:

- Неуж золото?

- Оно,- говорю.

Смывку песку делать не стали. Домой скорее.

И вот диво, - бежим, всю дорогу оглядываемся, будто мы что украли.Прибежали домой. Запрятал я витушечку, наказываю Марине:

- Гляди, не сболтни кому!

Она обратно меня уговаривает:

- В кабак не зайди ненароком, пока золото не сдал. В контору такуюштуку нести и думать нечего. Еще отберут! А уж место захватят - про то иговорить не осталось.

Вечерком и пошел я к своему-то купцу. Будто мяска для праздникакурить. Улучил минутку, говорю - дело есть,

- Обожди, - говорит, - маленько. Скоро амбар прикрою.

Вот ладно. Отошел покупатель, запер купец двери и говорит:

Это и раньше бывало, - в амбаре-то сдавать. У него, вишь, весов-тонастоящих не было, а кислоту да царску водку на полке открыто держал,будто для торговли. Просто тогда с этим было, кому доходя продавали. Я иговорю:

- Запри-ко ты и в ограду двери.

- Зря отвечает, - беспокоишься. Из своих никто не зайдет, - невелено, а чужих не пустят,

А я свое:

- Запри все ж таки.

Он тогда и забеспокоился:- Уж не узнал ли кто, зачем ты ко мне ходишь? Может, сказал кому?

- Про это, - говорю, - не думай. Никому и в мысли не падет, зачем к тебе хожу. Только много у меня.

- Это, - отвечает, - не беда, что много. Лишь бы не мало. Сколь хочешьприму. - Двери, однако, запер в ограду-то. - Ну, - говорит, - кажи!

Взял я тут для случаю топор с мясной колодки, подал ему свою витушку втряпице:

- Ну-ка, прикинь сперва это.

Он - купец: по руке-то сразу почуял, - тяжело.

Спрашивает:

- Что это у тебя?- Прикинь, - говорю.

Бросил он на ходовые весы. Вывешал, как следует, говорит:

- Восемнадцать с малым походом.

- Вот и бери.

- Что брать-то? Где оно у тебя?

- А в тряпице-то...

- Восемнадцать фунтов?

- Сам вешал. Коли силы нехватит, в контору снесу.

Это про контору-то я так, для хитрости, помянул. С чего бы я тудапотащил? Развернул мой купец тряпицу, давай витушку кислотой да царскойводкой пробовать. Ну, золото и золото. Тут, - гляжу, - в пот купцабросило. Так с носу и закапало, а молчит, только на меня уставился. Потоми говорит:

- Поди, сверху только золото-то?

Вишь, какое понятие у него! В самородке, думал, середка чугунная. Ну,не дурак ли? Я ему растолковываю, что вот опупышки-то и есть самороднаяпечать, а он, видать, не верит. Отговорку нашел:

- Эко-то место мне не откупить. Денег не хватит. Разрубить придется.Не в контору же тебе сдавать.

Уговаривает, значит, меня. Я и сам вижу - без этого не обойдется, ажалко рубить-то. Ну, все ж таки взял витушку да тут же на мясной колодке иобрубил крайчики. Купец опять давай пробовать. Тут уж, видно, настоящеуверился, побежал в дом за деньгами. Прибежал со шкатулкой, а самого так итрясет. Боится, видно, и жадность одолела. Тоже ему кусок. Не знаю, почемони сдавали, а мне этот купец на рубль дороже против конторского платил.

Вывешал купец на ходовых весах середину особо, крайчики особо. Выгребиз шкатулки, из-за пазухи выворотил пачки бумажек покрупнее. Ну, выручку вэто же место... На крайчики денег довольно, а ему серединку купить охота.Она потяжелее вышла.

- Поверь, - говорит, - в долг. Через день, много через два, отдам.

Ну, объясняю, конечно, что в таких делах долгов не бывает. Тогда он иговорит:

- Пойдем ко мне, посиди маленько. В кабак за выручкой сбегаю, - иподвигает ко мне деньги-то. Сосчитал я. Вижу, - ладно будто, пустяка нехватает. Подождать можно. Как у купца видел, тоже крупные-то деньги запазуху забил, а помельче в карман, крайчики в сапог спрятал. Пошли мы скупцом в дом, а там, - гляжу, - угощенье выставлено. Хозяйка, таку беду,суетится, хлопочет.

Убежал купец в кабак, а она ко мне и подъезжает:

- Выкушай, гостенек! Не почванься на моей хлеб-соли. Не изготовилась,как следует. Не ждала гостя.

А чего не изготовилась - полон стол наставлено. Ну, я креплюсь,конечно, - не пью вина. Так ей и сказал:

- При деньгах. Нельзя мне.

Она это вьется всяко да наговаривает:

- Красненького хоть, нето, выпей, - и подает мне в руку стаканчик. Такнебольшой стаканчик, с половину чайного. - Я, - говорит, - и сама этого-товыпью, - и наливает себе такой же стаканчик.

"Что, - думаю, - мне с одного сделается? Неуж перед женщиной неустойкупокажу?" Взял да и хлебнул.

Ох, и вино! Такого отродясь пить не доводилось. Крепкое будто дагустое, а дух от него: век бы нюхал. Потом я узнал - ром называется. Шибкомне потянулось, а бабенка эта - купчиха-то - уж успела, другой стаканчикналила. Я и другой хватил, а дальше, известно, - полетели мелкипташечки...

Все ж таки я тогда убрался от купца. Деньги и крайчики в целости донесдомой. Вместо додачи, за которой купец в кабак бегал, мешок гостинцевприволок. Еды там всякой, жене шаль, конечно, и протча тако. И тут же,слышь-ко, ромку этого бутылок пять либо шесть. Купчиха-то, вишь,удобрилась, говорит мужу:

- Поглянулось человеку - что нам жалеть? Отдай ему, Платоша, все. Изгорода потом привезешь.

Купец рад стараться:

- Да я... ему-то?.. неуж пожалею... Пущай на здоровье выкушаетстаканчик и супружницу свою попотчует. Не пивала, поди, она такого вина?Попотчуй ее, не забудь! Я тебе еще привезу. Так привезу... не за деньги!..Для хорошего человека мне не жалко... Попотчуй жену-то, не скупись.

Пришел я домой, показал Марине кучу денег, захоронил крайчики и давайжену потчевать. Она сперва отнекивалась - крепко будто, потом похваливатьстала - какой дух баской!

Пьяные-то мы зашумели, конечно. Песни запели, пляска на нас нашла.Знакомцы разные понабились. Видят - фартнуло, поздравлять стали:

- Со счастливой находочкой.

Ну, прилили, приели, что дома было, в кабак пошли. А купец этот тестяв амбар - сам за стойку и всяко мне сноровляет. Приятелей у меня тутобъявилось - ни пройти, ни проехать. И покатилось колеско по гладенькойдорожке. Бабенки появились, прилипать ко мне стали. Маринушке моей этообидно, конечно... Она тогда на ромок налегать стала. Купец и ей угождаети так, слышь-ко, втравил, что и от простого не стала отворачиваться. Надве-то руки у нас и пошла работа, а купец, знай, обсчитывает даобсчитывает:

Проспимся когда, себя потешим:

- Крайчики у нас остались.

Только и крайчики, даром что с рванинкой были, тоже, как по маслу, вкупецкий карман ушли. Чисто мы отработались.

Это бы ничего, да то худо - захворала моя Маринушка. От жизни-то этойхудой. Помаялась маленько, да и умерла. Схоронил ее, потужил, погоревал -и на прииск. Куда больше-то?

На том месте, где мы нашли эту перепеченную витушку, Максимко Зюзев совсей родней. Место-то, вишь, на него было писано. Он и припал тут. Нестал, видно, за оленем своим бегать. Раздобрел - фу-ты, ну-ты! Шапка сбантом, сапоги с рантом! В Косом Броду сыновьям дома поставил. По воротамбляшки набил. Знай наших! Однем словом, разбогател.

Поглядел я, поглядел, да и пошел на Бесштанку. Там у меня тоже былопримечено. Охочих со мной стараться - хоть колом отбивайся. Думают - непопаду ли опять на витушку, а то и на целый калач.

Только, видно, не испекли больше про меня. Так, золотишко нахаживал...Себе и людям хватало... А чтоб такую же дурь выколупнуть - этого больше неслучалось.

Может, оно и лучше. Хоть свой век доживу да с горки на людей погляжу,а то где бы дотянуть! Наш старательский фарт ведь что? Сперва человек сперепою опухнет, а там, глядишь, и ноги протянет.

Так-то... Думали мы с женой - счастье нашли, а оно в беду ейперекинулось. Подвели люди. Ну, и меня поучили. Хорошо поучили. Знаютеперь, куда наше счастье уходит...

Вон те дома да каменные лавки Барышевские на нашей с Маринушкой доле ипоставлены. Во-время мне тогда Барышиха стаканчик поддодонила. Сумела,змея. Этим стаканчиком посейчас меня люди дразнят. А мне что? Дурость,конечно, а все ж таки пропил - не украл.

И свое - не чужое.

Вот бы их - купцов-то - спросили, как они меня пьяного обворовывали,как жену покойницу к могиле толкали. А ведь спросят по времени. Еще какспросят-то! Тогда, поди, и наша с Мариной витушечка в счет пойдет. Ну,что? Не шибко, гляжу, вам смешно? Веселее бы сказал, да мало такого видал.