Новости Родителям Праздники Игротека Здоровье Библиотека Воспитание Развитие Форум
Популярные рубрики
Поиск
 

Павел Петрович Бажов

Дорогой земли виток

По порядку говорить, так с Тары начинать придется. Река такая есть.Повыше Тобола в Иртыш падает. С правой стороны. При устье городок стоит.Тарой же называется. Городок старинный, а ни про него, ни про реку большихразговоров не слышно. Жилье, видишь, в той стороне редкое, - и славить,как говорится, некому. А меж тем река немалого весу: лес по ней сплавляют,и пароходы с давних годов ходят. Мелконькие, конечно, и не во все время, атолько по полой воде.

Мне все это за новинку показалось, как сам-то из других мест. Смолодых годов и по сей день работа моя по угольным шахтам. Прирожденный,можно сказать, угольщик, а тут оказался на этой самой Таре, в партизанскомотряде. Как это вышло, рассказывать долго, да и речь не о том.

Отряд был маленький. Только что начал собираться. В начальниках у насходил Федор Исаич. Пожилой уж человек, из унтер-офицеров старой службы, араньше, сказывают, слесарем был не то в Омске, не то в Куломзинском депо.Из пришлых, кроме нас двоих, был еще один с московского какого-то завода.Звали этого парня Вася Стриженый Ус. Сибиряки, видишь, по тому времениусы-бороду в полный рост запускали, - у кого как выйдет, а этот обиходилсебя - брился и усы коротенько постригал. По грамоте он у нас вродеполитрука был, а потом, слышно, в военкомы вышел. Жив ли теперь, - незнаю. Справиться бы, да фамилию так и не узнал, а по прозвищу разведоберешься. Хороший парень. Любили его. Остальные, конечно, из тамошнихкрестьян были. Из бедноты больше. Ну, и средняк тоже подходить стал.Возраст был разный, а про обученье военное и говорить не приходится. Былии фронтовики, были и такие, что винтовку до того в руках не держали. Ну, иохотники были. Из таких, что пулю никогда мимо не пустят. А больше всегобыло лесорубов да сплавщиков. Народ, надо сказать, на редкость крепкий,терпеливый да изворотистый.

Пока были глубокие снега, отряд наш держался в заброшенной смолокурке.Туда без лыж не пройдешь. Лыжи и были главной нашей силой. На лыжах нашинежданно-негаданно для колчаковцев появлялись в дальних деревнях, делалитам переполох, отбивали оружие и уходили. Главной заботой отряда тогдабыло добыть побольше оружия и патронов. С кормежкой тоже было туговато, новсе-таки лучше. Лосиное мясо добывали охотой, а хлеб доставали черезнадежных людей из двух деревень.

С таянием снегов стало гораздо хуже: лося уж не добудешь да в деревнидальние не проберешься. Пришлось переменить место остановки. Нашидеревенские дружки в это время как раз передали, что по первой воде доЗаймища побежит пароход за оружием и патронами, которые будто бы тамхранятся. Нам такой случай пропускать было нельзя, потому как недостачаоружия и патронов нас больше всего вязала. Перекочевали к тарскому берегув глухом месте и решили тут покараулить.

Так и вышло. Только Тара очистилась ото льда, как вверх пробежалмаленький пароходик. Шел он сторожко, гудков не давал и мимо деревеньстарался проскользнуть либо ранним утром, либо вечером. Видно, что идет оннеспроста, таится. Значит, не зря говорили, что за особым грузом.

Из леса мы видели этот пароходишко. Вроде катера он, только колесный.Местные жители объяснили:

- На таких пассажиров не возят. Это подрядчики по лесному делу натаких по полой воде везде шныряют. Посадка, видишь, мелкая. Такой можеттеперь туда пробраться, куда потом и на лодке не просунешься. Судовойприслуги на нем не больше четырех человек: штурвальный, - он для важностикапитаном зовется, -механик, кочегар да матрос. А все-таки с лодок его,поди, не возьмешь. Подготовку надо сделать.

Командир наш сперва посомневался:

- Простоим тут неведомо сколько!

Плотовщики все-таки его сразу уговорили:

- Не беспокойся! Вода, видишь, слабая. Того и гляди, на убыль пойдет.Пароходу-то назад поторапливаться надо, а то застрянет на все лето. Днячерез два непременно должен обратно пройти.

- Коли так, - решил командир, - делайте подготовку, как лучше, а я впехоте служил, - не умею с пароходами обходиться.

Плотовщики и занялись. Первым делом пригнали из деревни две лодки.Потом в узком месте реки сделали завалы: с того и другого берега свалилинесколько сосен вершинами в воду. С ходовой стороны прикрыли завалыкустами тальника, - будто подмоина скопилась. Из толстых бревенприготовили сплоток, чтобы лычагами перетягивать его с берега на берег.Для верности в узком проходе забили еще десятка два жердей в наклон противводы. Концы срезали с расчетом разбить пароходные колеса. В ту весну никтосверху лесу не сплавлял, и можно было не бояться, что тяжелый плотсворотит всю эту загороду.

На деле вышло даже лучше, чем предполагали. Штурвальный, видно,понадеялся проскочить меж кустов под берегом и налетел на завал да такловко, что наши сразу заняли палубу. Штурвального, который ухватился заоружие, сбросили в Тару.

- Прохладись, коли ты такой горячий на хозяйское добро!

В трюме оказалось шестеро охранников из мобилизованных. Они побросаливинтовки. Словом, обошлось все гладко, но вместо ожидаемого оружия ипатронов оказались пушнина, плиточный чай, сколько-то голов сахару и тримешка пшена. Тобольский купчишка, надо думать, обманул своих: насказал имв складе оружия на Займище, а сам думал, как бы вывезти свой товар. Теперьэтот купчишка стоял около мешков с пушниной и бормотал:

- Не при чем я тут, товарищи! Вовсе не при чем! Подневольныйчеловек... Что мне велят, то и делаю.

- Оружие есть? -спросил его один из наших.

- Что вы, что вы, товарищи! Какое у меня оружие. Хозяин, правильносказать, велел мне оборужиться, да я наотрез отказался. Раз не военныйчеловек, с оружием обращаться не умею, на что мне оно. Да и не согласен якровь проливать...

- Вишь, разговорчивый, стерва! - удивился подошедший к нему отрядник.

-А ну, показывай!

В это время мешки с пушниной зашевелились. Их сейчас же раскидали. Подмешками оказалось трое связанных по рукам и по ногам с забитыми джебагойртами. Двое мужчин, одна женщина.

Первой освободили от веревок женщину. Это оказалась старуха такогобольшого росту, что редко встретишь, да и по глазам приметная. Волосы,понимаешь, седехоньки, брови тоже, а глаза черные и блестят, как вотантрацит в изломе. Смотреть даже в такие глаза беспокойно, - будто ты чтонеладное сделал.

Старуха выхватила клок джебаги изо рта, отплевалась, откашлялась ишагнула в сторону купца.

- Завертелся, пес? Подневольным прикинулся, а на деде кто? Не потвоему ли наущенью связали нас, будто мы оружие у тебя растащили? Вот иобъясни теперь, в котором месте у тебя оружие было и на кого ты егоприпасал?

Потом совсем по-другому объяснила нам:

- Кабы такой склад на деле был, давно бы его нашли и передали, комуследует.

Купчишка, знай, машет руками на старуху и твердит одно:

- Ведьма, она. Шаманка. Не верьте ей, не верьте!

Тут двое других освобожденных заговорили:

- Точно, хозяин он. На Займище у него скупка пушнины, а складаоружейного не было. Только и было оружия, что с собой привозил: магазинкана пятнадцать зарядов да два револьвера. В машинном отделении, надодумать, спрятал. Туда бегал.

- А запасные патроны вон в том мешке, - указала старуха.

Магазинку, револьверы и патроны нашли. Суд над купцом был короткий: вТару. За ним же и двоих охранников. Про них освобожденные в один голосговорили:

- Собаки хозяйские. Все вынюхивали да норовили каждого укусить. И наднародом измывались. Пушнину и деньги рвали.

Только покончили с этим делом, из деревни прибежали двое подростков.Сыновья нашего деревенского дружка Степаныча. Запыхались оба, друг дружкуперебивают. торопятся рассказать:

- Конные в нашу деревню наехали... По избам с плетями ходят... Про васдопытываются...

- Когда были, сколько человек?

- Тятя сейчас из лесу прибежал... Велел сказать... Рота за нимиидет... А поручик у них тот самый, который к нам по порке приезжал... Счерными усами... Распушены, как у кота... И два у них пулемета... Один сосковородкой... Тятя забыл, как его зовут... А другой - "максим"...

- При "максиме" пулеметчиком Филька Храпов... Из нашей деревни...

- Большой дом... У мостика который...

В нашем отряде хоть прибавилось оружия, но патронов было мало.Приходилось уходить в лес. Выслали в сторону деревни небольшой заслон истали готовиться к отходу. Пушнину переправили на другой берег, запряталитам в кустах и наказали ребятам:

- Скажи отцу - пусть приберет, как можно станет. Пароходик оттянули наглубокое место и затопили по трубу. Сплоток и одну из лодок пустили пореке в расчете, что деревенские переймут. Самое же привычное дело. Мало линесет по воде. Другая лодка была степанычева. На ней велели ребятамзадержаться на реке до вечера. Будто целый день рыбачили. Чтоб на правдупоходило, сак им оставили и даже рыбы сколько было в лодку набросали.

Двоим освобожденным дали винтовки. Четверых бывших охранников и троихиз судовой прислуги приняли в отряд, но оружия не дали.

- Будете вроде нестроевых, а дальше поглядим, - сказал командир.

Старуху он сначала хотел отговорить:

- Ты бы, бабушка, шла в деревню. Сказалась бы проходящей. Иду,дескать, в город с внучатами повидаться. А то куда тебе с нами по лесамшататься.

Старуха это выслушала, да и говорит:

- Худо, милый сын, придумал. Худо. Кто же из здешних берегом в городпойдет, когда сплыть можно, и лодка там дороже, чем ее тут купить. Да изнают меня по всей Таре и Тартасу и в Тобольске тоже. Пес-от тот не зряменя спеленал. Выкрыться перед своими хотел. Вот, дескать, это и естьходячая зараза. Бродит везде да мутит народ. Всем наговаривает, будтобольшевики ладно придумали, что без хозяев легче и светлее станет жить.

- Ну, дело твое, - согласился наш Исаич. - Только на нас не пеняй,коли тяжело придется, как годы твои немолодые.

- Об этом, - отвечает, - печали нет. По лесам-то бродить привычна. Невсяк молодой за мной угонится, в места кругом знаю не хуже доброгоохотника. Может, пригожусь еще этим. Кровь остановить могу, травами дамазями людей пользую. В военном деле мало ли случается, что человекупособить надо. В досужий час и сказку могу сказать. Послушаешь - непохаешь.

- Ну-ну, - улыбнулся командир, - зачислена на все виды довольствия всанчасть отряда "Северный боец".

Так вот и появилась в нашем отряде первая женщина - рослая, могутнаястаруха, с пронзительными глазами. Ни раньше, ни позднее не слыхивал ятакого имени. Звали ее Кумида. Думали сперва - раскольница либо какойдругой нации. Но тоже не подходило: не молитвенница и по-нашему говорилабез всякой оплошки.

С самого начала бабка услужила отряду. Она посоветовала:

- Слушай-ка, начальник! Коли силы у вас нехватка, давайте-ка сведу васпод лесную ушиту. На меж-полдень, видишь, место посуше пошло. Верст черездвадцать там и вовсе горки пойдут. Тайга там в урман клином врезалась, а втайге по моховому болотцу буревал прошел. Полянка не полянка, а все-такичистенькое место. Ежеля руки с топорами приложить, так и вовсе ладноустроить можно. Заберись на эту полянку, и не то что пулеметом, пушкойтебя не доймешь, а ты постреливай без урону.

И от Тары не больно далеко. В случае опять поохотничать можно.

Бабке поддакнул один охотник:

- Верно сказывает. Про полянку не знаю, а таежный лес в том местеблизко подходит.

Кому в это вникать не доводилось, тому - что бор, что парма, чтоурман, что тайга - все лес, а на деле разница есть, и не маленькая. Пробор да парму тут говорить не стану, а урман от тайги большую отличкуимеет. По урману не то что пешему, а и конному пробираться просто. Тамвсегда прогалы есть. По-сибирскому гривками зовутся. Ну, а тайга - лессплошняком. Через такой не скоро продерешься.

Вот к такому сплошняку и привела нас бабка Кумида. Все оказалось, какона говорила. Наши лесорубы живо руки приложили: кое отвалили, коеподчистили, и вышло становище, хоть костры ночами запаливай. Дороже всего,что и вода тут. Болотная, правда, а пить все-таки можно.

На другой день конники колчаковские по нашему следу добрались, да семьвинтовок потеряли. Ну, патронов у них тоже маловато было. Только по двезапасных обоймы.

Поручик с ротой тоже подходил. У него хуже вышло. Он, видишь, сперва,для устрашенья видно, две пулеметных ленты израсходовал почем зря, - потаежному лесу. А наши охотники в ответ пулеметчиков сбили. В том числе иФильку Храпова кончили. Тогда поручик решил, видно, нас измором взять,обложил наш таежный угол цепью. Только нам это вполгоря, потому хлебныхприпасов у нас дней на десять было, вода есть, и наши посменно отдыхали укостров, а тем приходилось маяться на холодной апрельской земле. Да упоручика и тем было хуже, что народ насильно мобилизованный, а наши поночам кричат:

- Кому надоело за буржуев воевать, переходи к нам. Винтовку дуломкнизу - примем. Кто больше патронов принесет, тому веры больше.

Кончилось тем, что наш отряд пополнился, а поручик с остатками ротыеле ноги уволок, и пулемет у него - со сковородкой-то - отбили. По томувремени это штука немаловажная была. Потом, как опять на Тару вышли, - пронас заговорили: "У них пулемет есть", и средняки, которые все еще взатылках чесали, как быть? - стали один по одному подходить к нам. НашИсаич уж заподумывал, не пора ли на городок ударить.

В военном деле конечно, не без урону. Были у нас убитые и раненые.Вскоре мы все узнали, что бабка Кумида- лекарка знатная. Как-то у нее иперевязка всегда найдется, и мази, и пластыри. Питье тоже из разных травварила. Прямо сказать - полная аптека. Да еще что! Раньше я не верилэтому, а тут воочию увидел, - могла она кровь останавливать. Коли ранаверховая, по мякоти, бабка оголит это место на руке ли, на ноге, уставитсяна раненого глазами и начнет наговаривать. Слова будто ласковые, а глазамитак и буравит, так и буравит. Глядишь, - кровь и остановится. После тогоперевяжет бабка рану натуго и даст своего питья, от которого человек сразузаснет. Спит долго. Выспится, день-два с перевязкой походит, - и здоров.

Дивились мы этому. Васю нашего спрашивали, о чем тут сила. Ну, онговорил, что слова тут не при чем, а сила в бабкиных глазах. Ими оначеловека покоряет, заставляет верить, что он здоров. Может, верно это, атолько мне больше такой, штуки видеть не доводилось.

Сказки бабки Кумиды тоже слыхал. Она их сказывала без балагурства, безшуток-прибауток, а будто на деле так было. Ну, скажем: почем тобольскомукупцу медвежья шуба обошлась, какой цветок у крестьянского начальника всаду вырос, как работник из хозяйского дома кривду выгонял. Послушаешь, -будто дело прошлое, а подумаешь, - как раз тебе это и сейчас надо. ВасяСтриженый Ус эти кумидины сказки в свою книжечку записывал.

- Беспременно, - говорил, - надо эти сказки напечатать. Очень ониполезные.

Напечатал ли, - это сказать не могу. Искал я такую книжечку. Охотабыло по ней и про Васю узнать. Ну, не нашел. Своих ребят и другихвысокограмотных спрашивал, - не знают. У нашей клубной библиотекарши - онапо этому делу старуха дошлая - справлялся, тоже говорит, - не видала. Мнесамому эти сказки, пожалуй, не рассказать. Одна только покрепче в головузапала. Эту и расскажу, как умею.

Вася Стриженый Ус - я уж это говорил - из москвичей был и любил проМоскву рассказывать и всегда к тому сведет, что надо, дескать, этот городна особой примете держать. Раз так-то разговорился, а бабка Кумида тут жебыла. Послушала-послушала, да и говорит:

- Хорошо, - Васильюшко, сказываешь. Послушать любо. Только иное словои за обиду почесть можно.

Вася даже всполошился:

- Какая обида? В чем?

- А вот послушай нашу сибирскую сказочку, тогда и спрашивать нестанешь.

Мы, которые при разговоре случились, поддакнули:

- Скажи, бабка Кумида.

Она и стала рассказывать. - И тут в первый раз помянула про своиродные места.

- Родом-то я с дальней реки, с Амура. Если отсюда пойти, так раза втри дальше, чем до Москвы. Здесь жилья не густо, а в нашей стороне и тогоменьше. Ну, все-таки русский народ живет. И дальше нашего места городки ипоселки есть Вот ты и пойми, на что глядя, народ в такую даль забирался.Стань распутывать, до Москвы доберешься. Малыми ватагами, чуть не водиночку люди шли с одной надеждой, - Москва поддержит. Про нашего вонАтласова так рассказывают.

Жил этот Атласов еще при царе Петре. Какого он роду-племени, про то неведаю, а звали Володимиром и по делу видать, - в Сибири родился, потомукак с молодых годов в службу попал при Якутском городке. Каким-то случаемон грамоте разумел, а по тем временам это редкостью было. При грамоте он ивыслужился в маленькие начальники при якутском воеводе.

В Москве Атласов не бывал, но много слышал про нее от бывальцев. Знали то, что есть там площадь, - Красная называется. Самая главная, не то чтодля Москвы, а и для всей нашей земли. Про нее от бывальцев еще вот чтоузнал.

Старинные люди твердо обычай держали: коли случится кому с одногоместа в другой город уходить, так непременно должен этот человек взять ссобой хоть горсть родной земли. Берегли эту горстку.

В Москву, конечно, люди со всех сторон шли. Кто по ремеслу, кто поторговле, кто по ратному либо еще какому делу. Многие заживались тут досмерти. А умрет человек, - куда землю, которую он в мешочке на гайтаненосил? Если родня хоронит, так эту землю в могилу бросит, а если роднинет, провожать некому, то эту землю тоже зря не выбрасывали. За бесчестьеэто считалось. Надо было эту горстку земли нищим передать с особымнаказом: "Прими-ка с денежкой и захорони с честью". У нищих опять свойобряд велся. Выйдут на Красную площадь, поклонятся во все стороны ираскидают ту землю с приговором. Когда знают, из какого места земля,непременно про это помянут. Волошская там либо черкасская, двинская лирязанская, либо сибирская, а когда не знают, просто окажут - "неведомойстороны". У Володимира от этих разговоров и запало мечтанье одно. Смечтаньем, понятно, к воеводе не пойдешь, он и подал челобитную: хочу-дена восход солнца податься, поглядеть пустопорожние земли, есть ли тамнароды какие, чем земля богата и нельзя ли ее под высокую государеву рукуприбрать.

Воевода, - может, он из бояр был и только о том и думал, как быпоскорее к родовым землям воротиться, - прочитал челобитную и накинулся наВолодимира:

- За такое челобитье велю тебя под батоги поставить. Вишь, чтопридумал. И без того бояр неведомо куда на воеводства садят, а ты захотелеще дальше их загнать.

Ну, Атласов не поддался.

- Коли ты, - говорит, - батогами грозишься, так я тоже с тобой по-другому заговорить могу. Закричу вот нужное слово, так не обрадуешься.Своей спины не пожалею и тебя на плаху приведу.

Воевода тут сразу присмирел, а от своего все-таки не отступился. По-иному отнекиваться стал. Нет, дескать, денег, чтоб походы этакиеснаряжать, да и служилых людей отпускать из городка не ведено. Мало лислучай какой может быть. А коли тебе пришла такая охота, снаряжай походсвоим коштом, зови охочих людей, а я мешать не стану.

И что ты думаешь? Извернулся ведь Атласов. У подьячего какого-то денегзанял. Наобещал ему, конечно, дорогих мехов. Да еще купцу кабальную далзапись. Купил припасу, охочих людей набрал и пошел с ними, куда емудумалось.

Сколько он в дороге бед натерпелся, о том и говорить много не надо. Иголодал, и обмерзал, и под ножами своих ватажников стоял, как онитребовали: "Поворачивай домой". Самый ему близкий человек есаул ЛукаМорозко и тот говорил:

- Верно, Володимир, поворачивать домой надо. Земель вон сколькопоглядели, мехов понабрали... Чего еще? Послушайся, а то может вовсе худослучиться: убьют.

Тут вот Атласов и сказал своему верному помощнику:

- Эх, Лука, Лука! Не таким, видно, я родился, чтоб за богатствомгнаться. Дорогие меха, сам знаешь, подьячему да купцу за долг пойдут. Мнедругое дорого. Хочу до кромки земли дойти, отломить кусок да в Москву, наКрасную площадь. Пускай там будет земля и с самого краешка.

С этим мечтаньем дошел-таки до самой Камчатки, Мало того. Увидел, чтовроде острова пошло, так он с Лукой разделился, велел ему вести ватажниковпо одной стороне, а сам пошел по другой. На том месте, где сошлись,Атласов памятный знак поставил и сделал надпись: в таком-то году и месяцебыл тут Володимир Атласов с товарищами. Всего пятьдесят пять человек.

Подумай, куда он с полусотней забрался! И только после этого повелватагу в обратный путь. Тоже маяты было немало, а мешок земли все-такивзять с собой не забыл.

Когда добрался до Якутска, там уж другой воевода сидел. Этот, видать,понятливее оказался, - сразу отправил Атласова с мехами и записями вМоскву.

В Москве, в Сибирском приказе с радостью приняли дорогие камчатскиемеха, а когда Володимир сказал, что он мешок камчатской земли привез, таксмеяться стали.

- Зря, - говорит, - старался и лошадь маял. Земля везде земля. К чемуее с места на место перевозить.

Володимиру это обидно показалось. Ну, все-таки смолчал, а про себяподумал:

"Что ни говорите, а по-своему сделаю".

В Москве у Атласова хлопот-то вышло больше, чем он думал. В приказе,видишь, за меха сильно ухватились, а с расчетом туго пошло. ВыдалиАтласову девятнадцать рублев да товару на сто рублев приговорилиотпустить. Атласов видит, - не сходится дело, придется ему за свою-томаяту еще в кабалу купецкую итти, подал челобитье самому Петру. У царя вту пору как раз эта самая заваруха со стрельцами была. Не до того ему,чтобы челобитье разбирать по сибирским делам. Все-таки велел прибавитьстолько же рублями и товарами, а в приказе Атласова укорили:

- Что ты нас зря срамишь. Мы, поди-ка, тебя, казацким головой сделали.Чего еще надо? Головой-то ты вот как прокормишься.

Атласову этакий расчет не по душе, да что поделаешь, коли до царябольше добиться нельзя. Решил домой ехать, а о мешке с камчатской землейне забыл. В тот день, как уезжать, ранехонько вышел на Красную площадь,помолился на Василия Блаженного, поклонился Кремлю и стал раскидывать измешка землю, а сам приговаривает, как молитву читает:

- Государыня наша, площадь Красная, прими ты на веки вечные землюкамчатскую. Пусть в тебе, как своя, лежит, ничем не разнится.

Сделал так-то, и вроде ему веселее стало. Как проходил мимо Сибирскогоприказа, ухмыльнулся:

- Бобры да куницы разлиняются, не найдешь их, а земелька камчатская довеку в Москве останется.

По горькой своей судьбине Атласов не доехал на этот раз до Камчатки. ВСибирском приказе, верно, назначили его казацким головой и велели дорогойзвать охочих людей. Атласов и набрал ватагу в Тобольске. С ними и дальшепошел, да, на свою беду, на сибирской уж реке набежал на дощаник какого-токупца. Нагружен этот дощаник пушниной. Атласов полюбопытствовал, что замеха, и видит, - из самых высоких сортов. В том числе и камчатские бобрыесть, а их с другими не смешаешь. Тут Володимира взяло за живое: "Мымаемся - голов на жалеем, а купцы маются - карманы набивают". Выхватил онсаблю, да и объявил:

- Было наше, стало твое, а теперь опять наше!

Захватил, значит, дощаник, а купца отпустил. Ну, ведь не намисказано, что купец от своего сундука не отпустится, пока душу невытрясешь. Так же и этот. Перед ватагой атласовской слова не сказал, а какдобрался до Тобольска, такой вой поднял, что в Москве слышно стало.Кончилось это тем, что Володимир со своими тобольскими ватажниками втюрьму попал. Не один год просидел. Потом его вспомнили и опятьначальником послали в Камчатку. Там он и смерть принял. Свои же зарезали,коим он не давал государскую пушнину по купецким рукам рассовывать.

Так вот, - сказывают, - когда Володимир, в тюрьма томился, так онодним себя утешал:

- Есть-таки в Москве, на Красной площади, камчатская земля, с самогокраю. И добыл ее своим разуменьем, своим потом и кровью Володимир Васильевсын Атласов с товарищи.

Кончила бабка Кумида сказку и спрашивает:

- Понял ли, Васильюшко, нашу сибирскую сказочку?

- Понял, - отвечает.

- Ты и попомни это. Про Москву нам сказывай, - слушать с великойохотой станем. А что ее вровень с другими городами ставить нельзя, это мы,коим по дальним местам жить привелось, знаем, может, лучше твоего. Вы,тамошни, когда, поди, и забываете, по каким местам ходите, а мы Москву повсякому делу помним. Как говорится, затес на сосне сделал, на Москвуоглянулся, - как она: похвалит ли?

Самый бестолковый, небось, это понятие имеет, что в Москве нашголовной узел завязан, и про то слыхал, что там, на Красной площади самыйдорогой земли виток. Такого нигде больше не найдешь, потому как тамкрупинки со всякого места есть. Коли на такой, всякому родной, земле огнизажгут, так еще поспорить надо, кому они яснее светят: тому ли, кто близкостоит, али тому, кто на краю нашей земли живет.